В зеркалах воспоминаний полностью

Но это также и любовное внимание к личности нашего Поэта, к его жизни и созданиям здесь, в Италии, – это итальянская пушкиниана, возможность которой основана на том, что «творчество этого славянского латинянина имеет такой же европейский характер, как творчество Гете или Моцарта» (так сказал о нашем Пушкине великий европеец 20-го столетия Томас Манн).

Материал «Пушкинской Африки» по обширности и разнообразию нисколько не уступают тому богатству, которое находим под переплетом «Пушкинской Италии».

Но материал в книге, не столько по воле автора, сколько в силу внутренней необходимости, строится иначе, чем в «Пушкинской Италии».

Или – иначе строит книгу.

В «Пушкинской Африке» есть некая точка сосредоточения материала.

Есть фокус, где весь материал собирается, сквозь который проходит, из которого исходит: нечто подобное тому, что совершается со световым потоком, на пути которого поставлено увеличительное стекло.

Этот фокус – Роман о Царском Арапе («Арап Петра Великого», как назвали текст уже после смерти Пушкина первые публикаторы).

Алексей Букалов открывает нам, как в этом фокусе собирается, сосредоточивается африканское (оно же – негритянское, арапское) начало (назовем это так), каким оно существовало в российской истории и легенде, менталитете и культуре, как оно в них преломляется, пресуществляется, чтобы затем, обретя новые черты и краски, устремиться в будущее, отозваться ярким, нежданным лучом в ином времени и ином пространстве, у Дягилева или Мейерхольда, у Ахматовой или Пастернака…

Роман о царском арапе – не только важнейший этап в пушкинском творчестве, по сути, начало пушкинской прозы.

Но роман этот – важнейший этап пушкинского мифотворчества.

Этап в осознании себя. В создании того образа, в котором он хотел бы явиться миру – современникам и потомкам.

Ю. М. Лотман говорит (имея в виду творчество Поэта вообще), что Пушкин стремился «создать себе в литературе вторую биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений».

Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина – совсем иное, чем миф итальянский.

Осваивая Италию, овладевая ею, Пушкин, – конечно же, по-своему, неповторимо, гениально, – но занимался общим делом с иными соотечественниками, предшественниками и современниками, вводившими Италию в российский обиход, участвовал в общей разработке целого пласта русской культуры.

Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, – не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его Я.

Другого такого африканца в культурной истории России не было.

Пушкину нужна была для его мифа, для его жизни и искусства эта отвечавшая легенде «африканская кровь». Он чувствовал ее в своих жилах и, творчески возводя образ предка, от которого эту «кровь» получил, как бы «легитимировал» ее.

Когда он просил брата присоветовать Рылееву «в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку» («Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы»), он, конечно же, сознает и собственную сугубую особость, которую придает африканское начало его личности, и без того обособляемой его гением, в многолюдстве общественного и литературного мира.

Эту необычную особость Пушкина, создаваемую его африканством, замечательно убедительно, опираясь на документы, устные и письменные свидетельства, обнаруживает Алексей Букалов.

«Пушкинскую Африку» Алексей Букалов начинает так:

«В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный «караван» медленно продвигался всё дальше и дальше на север Эфиопии. Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, а стало быть, еле заметный ручей под мостом – река Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой… Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей…»

Алексею Букалову, переправившемуся через реку Мареб, посчастливилось больше, чем Пушкину с Арапчаем. Перед ним раскинулась территория, еще не завоеванная, которую предстояло ему открывать, исследовать, наносить на карту.

«Дальние загадочные страны», – строку Гумилева берет он эпиграфом, начиная свое дальнее и долгое путешествие. «Дальние загадочные страны», составляющие предмет Пушкинской географии, не очерчены границами, потому что безгранично воображение Поэта. Их история не скреплена хронологией, потому что мысль Поэта не стеснена временны́ми пределами, а Слово его по-своему отзывается в новых поколениях.

О своем путешествии в загадочные страны, о неведомом счастье (это тоже из Гумилева), которое ждет в этих странах тех, кто ищет его, рассказывает Алексей Букалов в книге «Берег дальный».