– На мамку похож. Те же глаза шальные. И нос. Ох, глаза шальные, – задумался, выдал очередную пошлость: – Знаешь, псих, какие у нее были глаза шальные, когда она кончала?! – рассмеялся. – Ах-ха-ха! Мне самому страшно делалось.
Глава 11.
Сиделось Никону тяжело. Не то, чтобы условия быта выдались такими уж суровыми. Нет. Ему присвоили желтый статус. Комфортная, в сравнении с другими, камера не запиралась. Мог, по работе, ходить в разные корпусы. Единственное, что ему возбранялось – покидать территорию тюрьмы. И, все же, находиться в узилище оказалось тяжело. Напряжение обозленности и обреченности. Запахи уныния и тоски. Чудилось, даже работникам не хочется находиться в этом склепе свободы.
Никона же, в добавок ко всем неприятностям, затерло между двумя сообществами. Между теми, кто сидит и теми, кто охраняет. В обоих он слыл чужим. В обоих сложно было найти друзей, которые бы помогли скоротать и пережить обреченные годы. Печалью своей делился он лишь с часто навещавшей Элеонорой и с изредка навешавшими друзьями.
Можно было бы еще облегчать душу в беседах с супервайзером. Никон бы и рад, будь его супервайзером Паула. Да он так и остался в ведении Говарда. Этому человеку он уже совершенно не доверял. О том, какая может быть связь между им и бандитами, охотившимися за секретами Мнемонета, Никон начал размышлять, еще когда крутил педали, спеша убраться из Города.
Вопрос охранницы, заданный по дороге в рабочий кабинет, застал врасплох:
– Что передать Графу?
Назойливый ухажер, уже затерявшийся за более близкими и насущными проблемами, вновь всплыл на поверхность навозной жижи. Пытаясь сориентироваться и оценить обстановку, Никон ответил вопросом:
– Что Вы имеете в виду?
– Он хочет знать, какое решение Вы приняли после последнего разговора.
– Передайте ему, что все остается по-старому.
– То есть, Вы будете продолжать?
– Да.
– Он просил напомнить, что, в таком случае, вы рискуете жизнью.
Вот, ведь, какие методы! Во время разговора, сообщить о радикальных подробностях Гриф так и не решился.
– Напомните ему, что покушение на жизнь человека и, тем более, сотрудника Мнемонета может стоить ему дорого.
– Хорошо, я передам.
Второе предупреждение произошло через неделю после разговора с охранником. Голубое небо без единого облачка, за ржавой решеткой прогулочного дворика, радовало глаз и успокаивало душу. Свежий морозный воздух приятно щекотал ноздри. В такие минуты хотелось надеяться и жить. Чем Никон и наслаждался, стоя в сторонке от кучкующихся зеков. Человек подошел тихо и незаметно. Шипя, спросил:
– Ну, что, фраерок. Мне тут кусочек печени твоей заказали. Готов поделиться?
Махнул перед Никоном заточенной ручкой от ложки. Махнул осторожно, так, чтобы предмет не попал в поле зрения камер видеонаблюдения. Здесь пустить заточку в ход он вряд ли бы решился.
– Кто заказал?
– Ты знаешь кто.
– Не готов.
– Тогда делай выводы. Сдашь – прирежу.
Никон разозлился. Вежливая охранница, не махавшая перед носом острыми предметами, к грубости не располагала. Этот же, рассуждающий о печени с остатком ложки в руке, раздражал. Пошел в атаку:
– Передай Графу – если он не успокоится – у меня на воле есть человек, который его успокоит и принесет мне в передачке кусочек его печени. Понял?
Мясник удивился. Огляделся по сторонам.
– Ты что, не понял? Оплачено все. Зачем тебе его печень, если у тебя своей уже не будет?
– Ну передай, чтобы отменил заказ. А то пожалеет.
– Это теперь наши деньги. Никто их отдавать не будет. Тебя сейчас прирезать или попозже?
Никон, повинуясь раздражению, ответил жестко и коротко, зло глядя в мутные выцветшие глаза:
– Сгинь!
– Да я тебя…
Человек начал было махать перед Никоном заточенной ложкой, напряженным гнусавым голосом рассыпая угрозы. Вдруг – осекся. Побледнел. Зашатался. Рухнул на пол. Никон же безучастно стоял и наблюдал, как широко разинутые глаза стекленеют и закатываются. Рот пытается жадно ухватить порцию воздуха. Пальцы, уже не способные удержать самодельное оружие, скрючиваются, скребут пол. Когда подбежали товарищи, наблюдавшие за разговором со стороны, человек уже был мертв. Сгинул, как и пожелал ему Никон. В толпе заключенных послышался ропот:
– Сука мнемонетовская!
– Человека отравил!
– Ты – покойник.
Охранники напали без предупреждения. Замок в камере Никона можно было запирать и снаружи, и изнутри. Запирать изнутри тюремную камеру Никон считал абсурдом, но все же, из осторожности пользовался такой возможностью. Полуночный сон получился рваным, тревожным. Чудовища, посещавшие сны в последнее время, становились все страшнее и агрессивнее. Перевозбужденная и уставшая нервная система, готовая к скатыванию в закономерную депрессивную яму, реагировала на такой отдых болезненно остро. Приглушенный щелчок замка, хоть и слился почти с ночными шорохами, но все же послужил для Никона сигналом. Открыв глаза, он посмотрел в сторону приоткрывшейся двери. В нее скользнули двое. Тихо направились к его двухъярусной кровати. Никон быстро вскочил. Громко спросил:
– Что случилось?
