Я понял, что умирать ради интересов денежного мешка, который набивает свои карманы за счет непосильного труда простого человека, согласны далеко не все. Есть те, кто не будет таскать камни ради сытой жизни вельмож и отъевшихся рож, и эти несогласные уйдут в те дали, где будут жить по своим законам… по законам справедливым, пусть и жестоким. Не согласен со мной, читатель? Так ты просто не видел этой горы рукотворной. Когда я смотрел на нее, мой разум даже отказывался понимать, что это все можно вытащить наружу руками. Сначала на лошадях века два вытаскивали, применяя самые примитивные инструменты для добычи угля, а потом и техника появилась, но слаще не стало… И потому я задаюсь вопросом до сего дня: воля или безволие заставили их все это своими руками вытаскивать? Подумай, читатель, ведь монархи, к примеру, отправляя сынов России погибать за свои монаршие интересы за тридевять земель, никогда не думали о том, чтобы улучшить жизнь самого народа. Генсеки то же самое… они не лучше были. Флаги, гимны, песни и парады — а люди? Ругали всегда американцев, эксплуатирующих выходцев из Африки, или англичан, которые устраивали колонии и еще приторговывали рабами, или обсуждали на политзанятиях в негативном ключе рабовладение Древних Афин и Рима, забывая о том, что эти указанные страны и народы более заботились о своих людях, нежели о чужих. А кто заботу проявит о своих людях? О себе, наверное, мы сами должны были бы позаботиться… И подумайте только, что, побеждая целые страны, монархи наши и наши генсеки не подумали завезти к нам африканцев на рудники и шахты, чтобы наши люди только специалистами работали или обеспечивали общественную безопасность на этих же шахтах и рудниках, а не погибали там от непосильного труда или умирали потом на пенсиях от болезней и изношенности организма.
Я точно знаю, о чем я говорю, ведь наш человек, выходя на пенсию с производства, не долго потом живет… здоровье-то подорвано. Так и в советское время было… Наши советские люди порой дотягивали до пенсии, всю жизнь проработав на тяжелом производстве. О монархической России я уже не говорю даже, там и восьмичасового рабочего дня даже не было и производство в разы тяжелее было, чем на советских предприятиях. Вот вам и трудовые династии…
Надо думать о модернизации труда и сбережении своих людей, их здоровья и жизней. Вот о чем думать надо. И учить людей надо, иначе в двадцать первом веке живем, а рассуждают многие и многие, как будто из века девятнадцатого или начала двадцатого. Меняться надо, и мышление свое менять. Необходимо не изживать, а прямо-таки уничтожать в себе остатки холопской сущности. Русский человек двадцать первого века — это белый господин, и на этом принципе и надо строить свою жизнь, иначе ничего у нас не получится. Да, необходимо создавать новый образ человека труда, и этот образ должен быть связан напрямую с образом хорошего, умелого мастера, управляющего сложными машинами, а может быть даже и трудовым коллективом, и работа которого стоит очень дорого, и потому сам мастер уже по определению является господином. Да, господином, который сам принимает участие в своей судьбе, участвуя и в управлении государственном, и в самом политическом процессе. Это образ активного человека труда, который свои интересы выражает и защищает через свою партию. Этот господин имеет право стать и шерифом, и депутатом, и министром, и даже президентом — все должно зависеть от его способностей. Людей необходимо мотивировать, а не заставлять, и это лучший способ строить общественно-производственные капиталистические отношения. Да, о демократии я говорю.
Так вот, на постах стояли, как я и сказал, по очереди. Меня тоже расписали на пост. И сюда же, кстати, прибыли еще наши с Молькино двое и наш инструктор, который на базе у ростовской границы нам объяснял про орудие. Эти двое с Молькино были в темной пятнистой форме, и их готовили для работы в экипажах БПМ. Однако, прибыв на Донбасс, они обнаружили, что теперь специалисты на БМП не нужны и теперь они будут, видимо, ждать своей участи здесь, вот на этой базе. В караул нас расписали с инструктором, а вернее я его в эти сутки менять должен был, кто меня менял, не очень помню, наверное, Кавун. Посмотрел я и на цеха, в которых производился ремонт техники. Здесь в одном из цехов стояла «Нона», в которой виднелись пробоины от попаданий украинской арты. БМП стояла в другом цехе. Токарь по этому поводу сказал мне потом:
— Странное дело, но техники достаточно, и как мне сказали ремонтники, «отремонтировать-то все это, если прикажут, отремонтируем быстро», но их сейчас не пинают с ремонтом. Чего-то ждут все… Техника стоит, и они ее не спеша доделывают…
— Что думаешь по всему этому? — спрашиваю я мнение Токаря.
А Токарь на это только плечами пожимает, и видно по его лицу, что сам в недоумении, и в общем-то ему, если судить по его лицу, все равно.
— Не знаю, — отвечает мне Токарь, — какая-то расслабленность во всем этом, к концу, наверное, все идет, — выводит умозаключение командир нашего расчета.
