Наши автоматы, разгрузки с боекомплектом, бронежилеты и каски, а также рюкзаки находились здесь же с нами вместе. Рюкзак свой я задвинул под кровать, спальник расстелил на кровати, под голову положив разгрузку и поставив у изголовья бронежилет. Кстати, здесь, на ремонтно-технической базе, далеко не все носили бороды, и вызвано это было скорее всего тем, что здесь имелись все условия и время для бритья, умывания и многого другого. Среди нашего расчета, кстати, обрастать стал только Токарь, но и то его бородка более походила на недельную небритость и придавала ему шарма. Я брился, пока возможность делать это была. Наутро, встав и позавтракав пайками, разогретыми на электроплите, мы осматривали еще помещения, прохаживались по улице и обдумывали дальнейшие события, которых ждали. О своем орудии в этот день не думали, так как считали, что в этот или другой день покинем базу и отправимся на позиции. Я вышел на улицу в беседку, чтобы покурить сигарету. Подойдя к беседке, я заинтересовался горой, находившейся от нас метрах в четырехстах… Ее и вчера нельзя было не заметить, но вчера я был занят другими мыслями, а сегодня как бы уперся всем своим существом в созерцание этого величия, созданного человеческими руками и как бы возвышающегося над всем здесь находящимся… Эта гора была как вечность, как что-то такое, что на Донбассе встречается, может быть, и часто, ведь терриконы я видел и в первую свою командировку, но не было времени обдумать тогда всю эту грандиозность… Всегда не до того было. Теперь же самое время… Я смотрел на гору и вертел в задумчивости в руках сигарету. Боец, к которому его товарищи обращались по имени Рома, заметил мое любопытство и подошел ко мне…
— Вон, посмотри, это рыть начали еще в семнадцатом веке, — говорит мне Рома и смотрит на гору вместе со мной, медленно потягивая свою сигарету. — Они еще на лошадях тогда уголь вывозили, — поясняет мне он.
Я смотрел на эту гору, уже где-то поросшую маленькими деревцами, и думал, что сколько же надо сил было вложить в то грандиозное, что я сейчас вижу. Представь себе, читатель, три муравейника в ряд, высотой каждый из которых тебе по колено… Представил? А теперь представь, что ты муравей и стоишь перед этими муравейниками. И вот тогда я себя муравьем и почувствовал, сравнив с этим колоссом, с этой горой рукотворной. Это сколько же надо сил, пота, порой непосильного труда, нервов, чтобы все это создать за три столетия? Я тогда смотрел на гору и думал: «Это воля или безволие толкали людей на такое занятие?»
В моей душе что-то безумствовало и удивлялось, ведь передо мной сейчас предстали сотни, тысячи, а может быть, сотни тысяч трудных судеб людей. У этих людей, которые совершали подвиг здесь, вытаскивая наружу камень, были свои семьи, которые ждали их дома; вот здесь, в этих местах, они и жили, и, наверное, мало что изменялось в этих местах целыми столетиями. Трудовые династии, говорите вы, к черту вас с этими династиями… А я вам говорю, что это называется безнадежностью, неграмотностью, которая не знает, куда податься, кроме как на шахту, и это я называю трудовым потом в нищете…
Еще вчера, когда я ехал сюда, почувствовал эту страшную атмосферу. Верно, души умерших шахтеров, погибших под обвалами, коих здесь сотни, а также сотни тысяч умерших от ран и преждевременной старости, вызванной непосильной работой на шахте, незримо создают эту неуютную, гнетущую атмосферу здесь. Кем они были, эти целые поколения шахтеров? Крепостные и вольнонаемные изгои, попавшие сюда волею судьбы? — задавался я вопросами.
Так думал я тогда. И скажу тебе, читатель, вот что… Ладно хоть бы я видел здесь, в этом поселке, остатки какой-либо хорошей жизни прошлой, но и этих остатков ни тогда, ни потом я не заметил — серость досталась в наследство потомкам шахтеров от самих шахтеров, и, наверное, вчерашние шахтеры эту серость приняли в наследство от своих дедов, а те от своих, а те и от своих предков. Так я спрашиваю вас, от воли большой они здесь умирали и страдали или от безволия? Я понял тогда, прочувствовал это своим телом, кровью и костьми: почему же люди раньше бежали в Сечь Запорожскую, а потом на Кубань, или бежали из русских деревень и рудников на Великий Дон и Великую вольную Волгу, почему они бежали на Яик, и я понял, что это были за люди… А люди это были по своим обстоятельствам или же по рождению своему подневольные, но душа их требовала воли, и потому бежали они от этой убогой жизни, стремясь из тьмы к свету. Бежали в безлюдные места, к рекам, где можно было выжить. Это были люди, не смирившиеся со своим положением и по внутреннему содержанию своему вольные из вольных, с сильной душой, непокорным характером и несломленной волей — так создавалось русское казачество.
