— Так вот. Они считают, что есть народы первого сорта, а есть второго. А есть такие, которых они ненавидят. Вот фашисты считают, что самый лучший народ — немцы, а самый худший — евреи. Только они их жидами называют, а не евреями.
— А как же они их узнают, если евреи от нас не отличаются и по-русски говорят?
— Как-то отличают, значит. Пей чай, сухари бери. Давай я тебе меду положу.
С жидами теперь ясно. Жиды — не жадины и не богачи, а такие же русские, только евреи. С немцами и фашистами еще не очень понятно. Но сначала надо узнать про русских, которые с оружием и повязками.
— А здесь все просто, — ответил Иван Ильич. — Это наши русские, которые пошли на службу немцам. Предатели, одним словом. Они полицаями служат.
Полицаи, объяснил Иван Ильич, — это вроде милиции, только при немцах. То-то они мне сразу не понравились. Особенно этот, с узким лицом, длиннорукий.
— А… — я собирался спросить про немцев и фашистов и чем они отличаются, но не успел. Вверху что-то грохнуло, и послышались громкие голоса мамы и бабушки. Даже не голоса, а крики.
Мы с Иваном Ильичом бросились наверх.
Мама стояла на коленях перед узким шкафом. Шкаф, наоборот, не стоял, а лежал. Кроме того, он шевелился и говорил бабушкиным голосом.
— Ох, смерть моя пришла, — сказал шкаф.
— Это не смерть, это мы, — поправил его Иван Ильич.
А мама в это время говорила:
— Я же вас предупреждала, мама! Пока я не приду, даже не думайте такие тяжести ворочать!
Иван Ильич приподнял шкаф, и из-под него вылезла бабушка. Она проворчала:
— Он не тяжелый, он неправильный. Руки бы оторвать тому, кто его делал.
Иван Ильич сказал:
— А меня позвать не могла, Петровна? Получилось как с гранатой, самостоятельная ты наша.
— Вот именно! — подхватила мама. — Разбирайте лучше сумки, мама, а мы быстренько все перенесем.
Бабушка как увидела сумки, так руками всплеснула:
— Это что же, все немчуре? А консервов-то, консервов! То-то, я смотрю, они здоровые все, как лоси. Не мордатый, так длинный, как жердь. Прям на убой их кормят.
— Это точно, — поддакнул Иван Ильич, — на убой и кормят. Ладно, Мария, ты скажи, куда и что, а мы перетащим. Дело мужицкое. Да, Николай?
Пока мы перетаскивали и расставляли вещи, бабушка советовалась с мамой, что готовить этому «фон барону».
— Да что хотите, — сказала мама. — Ну, кашу с тушенкой.
— Гречневую?
— Гречки нет, — ответила мама. — Они гречку не едят.
«Вот дураки!» — подумал я и представил себе гречневую кашу с тушенкой. У меня даже голова закружилась. Я тушенку сто лет не ел, с до войны.
— Здесь картошка только.
— Готовьте с картошкой, — сказала мама.
— А на чем готовить-то? Иди сюда. Я ж не разбираю, где здесь что.
Мама вздохнула и пошла на кухню.
Бабушка начала готовить, и находиться дома стало невозможно. Никогда я не был таким голодным. Ноги сами несли меня на кухню, где шипела и шкворчала самая вкусная в мире еда — жареная картошка с тушенкой. Бабушка гоняла меня тряпкой, и мама в конце концов отправила меня на улицу.
Было темно и холодно. Дул колючий ветер. Я бы зашел к Ивану Ильичу, но без приглашения в гости не ходят. Такое правило. Дурацкое. У взрослых всегда какие-то правила. Кто их только придумывает? Иван Ильич один, и ему скучно. И мне. Почему один человек, которому скучно, не может пойти к другому человеку, которому тоже скучно? А здесь ночь, и скоро снег пойдет. И вдруг все изменилось. Я сначала даже не сообразил. А потом увидел редкие летящие снежинки, блестящий булыжник на мостовой и понял: на улице у самого дома зажегся фонарь! Вот это да! И я побежал домой, чтобы всех обрадовать. И все обрадовались, потушили свечи и керосиновую лампу, но радовались недолго. Потому что пришел фон барон. Ну, немец.
Он что-то пробурчал и прошел ко мне… то есть к себе в комнату. Бабушка почему-то шепотом спросила:
— Нести?
— Несите, — ответила мама.
— Ага, — сказала бабушка и не двинулась с места.
Мама посмотрела на бабушку:
— Так вы несете или что?
— Или что, — ответила бабушка. — Будто в доме никого моложе нет.
— Так бы и сказали, мама, — вздохнула мама и достала миску и поварешку.
Бабушка обрадовалась:
— Неси, Мария, неси, а то что-то ноги не держат… Еще и шкаф этот…
По маминой спине я видел, что она улыбается. Бабушка тоже умела читать по спине.
— И нечего смеяться. Боязно мне. А вдруг не понравится? Кто ж его знает, может, он малахольный какой? И с револьвером.
Мама наложила миску и повернулась ко мне.
— Возьми и отнеси. Осторожно только, горячее. Пока он ест, кофе сварю.
— Кофе… — проворчала бабушка. — Нехристь он и есть нехристь.
Мама сказала:
— Вы же сами кофе любите.
— Я — другое дело, — отрезала бабушка.
Несколько шагов, которые я прошел из комнаты в комнату по маленькому коридору, показались мне самой длинной дорогой в жизни. А что, думал я, если взять вот этот ма-а-аленький кусочек мяса и пол-ложечки картошки? Ведь никто не заметит! Но это будет воровство. Я остановился у двери. Но фон барон — враг, фашист. Своровать у фашиста считается воровством или нет? Пока я думал, дверь открылась. Передо мной стоял немец. Он взял у меня миску, понюхал и что-то спросил.