— Поговорить хотел. Э, брат, какие руки у тебя холодные! Пойдем-ка домой, там погреемся, перекусим чем бог послал, обсудим положение.
— Я домой не пойду.
— А мы пойдем ко мне домой. Хорошо?
И мы пошли. Мама и немец увидели меня. Мама хотела что-то сказать, но Иван Ильич, я заметил, стал махать руками и мотать головой. И мама ничего не сказала.
Мы зашли к Ивану Ильичу, и он сказал:
— Соня, это мы!
А потом закрыл дверь на крючок.
— Мой руки, вода теплая. Соня, поставь чайку, милая.
Хорошо, уютно было у Ивана Ильича. И чай душистый. И пахло особенно: теплым воском и еще чем-то приятным, новым для меня, я не знал, чем.
— Коля, — говорил Иван Ильич. — Мне мама все рассказала. Кто прав, кто виноват, не мне судить. А вот помочь я могу. Давай ты пока будешь жить у меня. И тебе хорошо, и Соне веселее. Правда, Сонь?
— Мама не разрешит, — сказал я и тут же подумал, что зря я сказал. Какое мне дело до мамы?
— Я поговорю. Думаю, разрешит. Прямо сейчас и поговорю. Согласен? — Иван Ильич поднялся.
Я кивнул. Нужно было, как говорится, держать марку, то есть не показывать, что я радуюсь. Но я и правда радовался. Здорово придумал Иван Ильич!
Он ушел, и Соня спросила:
— Ты из-за чего с мамой поссорился?
Я не хотел говорить, из-за чего.
— Она меня ударила.
— Да ты что? Ой, тетя Маша не может ударить! — Сонька так удивилась, что брови у нее полезли под рыжие волосы.
Я буркнул:
— Что я, врать буду?
— Наверно, ты что-то такое сделал, что ужас.
— Это она сделала ужас. И вообще…
— Что?
— Я не могу говорить.
Сонька вздохнула:
— Ну ладно… А я бы, наверно, никогда с мамой не поссорилась. Когда она вернется, мы сядем с ней вместе, обнимемся и будем разговаривать. Тихо-тихо. Долго-долго.
«Конечно, твоя мама небось фашистам не служит», — хотел я сказать, но прикусил язык.
Иван Ильич вернулся быстро и принес мою одежду, одеяло, подушку и постельное белье.
— Ну, вот и все. Теперь, значит, так. Поиграем в лото, поужинаем, а потом пораньше ляжем. То есть вы ляжете, а мне посидеть надо. Завтра в храм пойду, приготовиться надо. Не знаю, что там, кто там, кто из прихожан будет, а служить надо. Волнуюсь я, ребятки. После такого перерыва — будто в первый раз…
Соня сидела на кровати и расплетала волосы. Плохо девчонкам, думал я. Зачем они такие длинные носят? Столько возни. Рыжие, нет, какие-то медные колечки легли Соне на плечи. Было похоже на металлическую стружку. У нас в школе есть такой станок, когда на нем детали точат из латуни, такая же стружка получается. Вообще-то Соньке это шло, с распущенными волосами.
Она сказала:
— Я хочу, чтобы у меня волосы были, как у твоей мамы. Такие прямые и как шелк. И не рыжие. А у меня плохие. Жесткие. И кудряшки эти дурацкие. Не расчешешь. Вот потрогай.
Я потрогал. И правда, колечки были упругие.
Иван Ильич погасил лампу, остался только красный огонек под иконами. Женское лицо снова смотрело на меня большими глазами.
— Сонь, а тебе не скучно все время дома сидеть?
— Нет. Иван Ильич хороший и рассказывает интересно. И у него книг много. Я читаю.
Она помолчала, а потом прошептала:
— Без мамы только скучно.
— А папа где? На фронте?
— Не знаю. Он еще в начале лета в отпуск к бабушке с дедушкой уехал в Белоруссию. И мы о нем ничего не знаем. Ты знаешь, где Белоруссия?
Честно говоря, я не очень знал. То есть совсем.
— Там, — я махнул рукой. Все равно в темноте не видно.
— Ага. А Белоруссию немцы в самом начале захватили. И мы одни с мамой остались. А теперь я одна, и она одна.
Она замолчала и зашмыгала носом.
Потом сказала:
— Коль, а Коль?
— Что?
— Ты везде ходить можешь, а мне нельзя. Вдруг ты маму увидишь?
— А где она?
— Я знаю где. Мне твоя мама сказала. Ты знаешь, где скульптурная фабрика? Всех евреев там поселили. И не разрешают выходить.
Я сразу вспомнил военнопленных. Хорошо, что на фабрике есть где жить.
— Ладно. Завтра схожу.
— И, Коль, если увидишь… Ты скажи, что я ее очень-очень люблю и жду, хорошо?
— А если не увижу? — спросил я.
— Ой, что ты, Коль, ты обязательно увидишь! Я знаю, что увидишь!
Ну да. А там немцы с автоматами. Но я не стал говорить.
— Только знаешь что. Ты не говори, что я скучаю, ладно? А то она расстроится и плакать будет. Я не хочу, чтобы она плакала.
— Хорошо, — сказал я.
Она опять замолчала, опять, наверно, заплакала. А мне очень хотелось рассказать ей все-все. И я стал думать, рассказывать или нет. И пока думал, заснул.
Иван Ильич ушел очень рано. Потом я услышал сапоги Герхарда и каблуки мамы. Каблуки ненадолго замолчали около двери, а потом снова застучали, и наступила тишина. Соня еще спала. Я оделся и вышел в переднюю комнату. На столе был завтрак, накрытый полотенцем. Я сунул в карман кусок хлеба и побежал.
Скульптурная фабрика находилась в бывшей церкви и нескольких домах рядом. Двор фабрики окружали столбы с натянутой колючей проволокой. Среди огромных камней и готовых памятников играли дети. Взрослые ходили с лопатами, носилками и пилили доски. У всех на одежде были желтые звезды. Я пошел вдоль проволоки. Почему-то нигде не было видно охраны. Я шел-шел и наконец увидел Сонину маму.