Она подметала двор. Было странно видеть ее, одетую в хорошее пальто с меховым воротником и туфли, с метлой.
— Тетя Аня, тетя Аня! — тихо, а потом громче позвал я.
Она вздрогнула, подняла голову, оглянулась и подошла к проволочной изгороди.
— Коля! Ты как здесь?
Я стал рассказывать, что все хорошо, что Соня у нас, то есть у Ивана Ильича, что она ее любит и ждет… Ну, конечно, тетя Аня здесь заплакала, но быстро.
Она сказала, чтобы Соня не переживала, что она жива-здорова, чтобы она была осторожна и как хорошо, что Соня у нас и у нее такой друг.
— Может быть, вам что-то нужно? — спросил я, вспомнив лагерь пленных красноармейцев.
Тетя Аня сказала, что ей нет, ничего не нужно, а нужно одному человеку лекарство, потому что без него он может умереть. Она вытащила кусок бумажки и коротенький тупой карандашик и написала название.
— Передай маме, она знает, что это. Хорошо? А как…
И тут мы услышали крик. Оказывается, охрана все-таки была. Просто надо было смотреть вверх. В проеме колокольни стоял немец в каске и что-то кричал нам лающим голосом. А потом поднял карабин и прицелился.
И я побежал, крикнув: «До свидания!». Немец не стал стрелять.
Я решил не сразу идти домой, а посмотреть сначала тайник. Я уже несколько раз заглядывал в него, но было пусто. Может, Валя про тайник придумал, чтобы я ему не мешал? Но все равно.
Я приподнял отлив, сунул руку и тут же нащупал свернутую бумажку. Ура! Записка состояла из нескольких слов и цифр: «6 ноября 23.00 магазин Афончикова».
А сегодня какое? Я не знал. Надо у Соньки спросить. Я хотел положить записку назад, но тут меня стукнуло. А пусть больше никто не придет! А я приду. И тогда Валя узнает, что он зря меня не хотел брать, что я настоящий друг и этот… который родину любит. Слово забыл. В общем, любитель родины. Или любовник. И поймет, что мама — это мама, а я другое дело. Я докажу! И еще со своими листовками приду! Сердце у меня заколотилось. А как я уйду? Да уйду как-нибудь! Иван Ильич не мама и не бабушка! Соньке придется рассказать. А если выдаст? Нет, не должна. Я же ее не выдал.
Я сунул записку в карман и помчался домой.
— Сонь! Сегодня какой день?
— Четверг… А ты где был?
— Нет, число какое?
— Шестое ноября. Ой, завтра же праздник. А что случилось?
— Ничего. Какой праздник?
Соня удивилась:
— Ты что? Забыл, какой праздник 7 ноября?
Точно! День Октябрьской революции! Какой Валя молодец. Он специально листовки к празднику приготовил.
Я начал рассказывать Соне про маму, и это было долго. Она сто раз переспрашивала, что я тете Ане сказал, что она сказала, во что была одета, как посмотрела, какое у нее было лицо, похудела или нет, даже какая была метла. Поплакала зачем-то. Жива-здорова ее мама, а она плачет.
Потом пришла бабушка, и опять начались вопросы: как мы спали, что ели, что будем делать. А уходя, назвала Соню рыжиком, погладила по голове, а мне показала кулак и сказала сидеть дома и не обижать Соню.
За бабушкой пришел веселый и оживленный Иван Ильич в длинной поповской одежде. Он рассказал, что люди в храме были, что многие готовы потрудиться, чтобы «очистить храм от скверны и мерзости запустения» (откуда он такие слова берет?), что сейчас он отогреется и снова туда пойдет.
Через часок он ушел, и мы остались одни с Соней.
— Сонь, — сказал я, — ты умеешь хранить тайны?
— Не знаю. У меня никаких тайн нет. Я сама тут как тайна.
Вот как с ней разговаривать?
— Ну, все равно. Мне сегодня ночью надо уйти.
Пришлось рассказать ей и про Валю, и про листовки.
Она спросила:
— А что будет, если твоя мама узнает?
— Не узнает, если ты не скажешь! И вообще, я из-за нее еще больше должен идти.
— Я не поняла, — сказала Соня. — Почему из-за нее?
И тогда я ей сказал про маму. Что она в комендатуре служит фашистам.
— Поняла?
Соня ответила:
— Нет. Если бы она служила фашистам, меня бы здесь не было. У тебя хорошая мама.
— Это для тебя хорошая, — буркнул я. — Ладно. Просто не мешай, если что.
— Не буду, — сказала Сонька и открыла учебник.
Я сел на другой край стола.
— Дай карандаши. И тетрадь чистая есть?
Она молча подвинула пенал и достала тетрадку.
Я нарисовал листовку, как тогда придумал. Со звездой. Потом еще. Потом решил, что трех хватит.
Сонька делала вид, что делает уроки, а сама подсматривала.
Я дорисовывал последнюю листовку, когда она спросила:
— Слушай, а ты не боишься, что вас поймают?
— Чего это нас поймают? — ответил я. — Мы же ночью. Никто не увидит.
Сонька сделала точь-в-точь, как иногда делает бабушка: приложила ладони к щекам и покачала головой:
— Ты что? Не знаешь? Ведь с вечера до утра комендантский час! По улицам патрули ходят! Мне Иван Ильич говорил.
А, да, читал тогда что-то про этот час.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем патрули?
Сонька съехидничала:
— Чтобы некоторые листовки не развешивали.
— Я быстро бегаю, — сказал я, но задумался.
Конечно, никто нас не поймает и в плен не возьмет. И все-таки… Я вспомнил повешенных, пленных красноармейцев. А вдруг? Еще я читал, что, если идешь на опасное задание, надо написать письмо. Так всегда делают. Я вырвал из тетради лист и стал писать: