— Когда закончим, расходимся сразу по домам. Встретимся уже завтра. Пошли. Васька, ты выходи, мы пойдем за тобой. Если что, свистни.
Вот это было по-настоящему! У меня даже страх прошел от гордости, что я выполняю настоящее опасное задание. Лучше, конечно, если бы мы взорвали что-нибудь, но для начала и это здорово! И как Валя все хорошо подготовил: и листовки, и клей.
Валя показывал, где мазать, и приклеивал листовки. Я не знал, что там написано, но видел, что слов много. Когда он успел столько написать? Ему, наверно, Сергей помогал. Сергей и Васька были уже на Садовой. «Давай поторопимся, — шепнул Валя. — Клей замерзнет». А мне совсем не было холодно. Снега нападало столько, что он похрустывал под ногами. От него пахло арбузом, а от клейстера — противным овсяным киселем, который иногда варила бабушка.
Мы постепенно догоняли ребят. Я решил рядом с Валиными листовками повесить свои и чуть замешкался. Валя пошел вперед. Я наклеил две своих листовки и вздрогнул от свистка и криков. Потом впереди раздалось несколько выстрелов. Рядом оказался Валя.
— Беги туда! — крикнул он и показал в переулок. Я побежал. Крики и выстрелы прекратились. Я обернулся, чтобы посмотреть на Валю. На снегу копошилось несколько человек.
— А-а! Сволочь! — застонал кто-то и выругался.
Потом один из тех людей побежал ко мне. Я бросился по переулку. Вдруг оказалось, что бежать очень трудно, мешали валенки. Наверно, я бабушкины по ошибке надел. Я на бегу сбросил их. Стало легче. Но тот, сзади, не отставал. «Стой! Стрелять буду!» — крикнул он. Раздался выстрел. Я бежал, а тот был все ближе, я почему-то знал, что он догоняет меня. Снежинки, летевшие мне в лицо, стали круглыми и красными, и я боялся упасть.
С разбегу я ударился во что-то шершавое и большое. Какая-то сила подняла меня и швырнула вправо, за угол дома и прижала к стене.
Длинный палец прижался к губам, а глаза были такими, что я только кивнул. Герхард расстегнул кобуру и шагнул назад, на улицу.
— Хальт! — услышал я.
Тот, кого он остановил, заговорил сбиваясь:
— А? Что? Полицай! Вот… Герр зольд… официр! Пацан тут бежал, не видели, а? Ну, киндер… вот такой… листовки клеили… киндер, партизан… Это… куда он? Ага!
Голос был задыхающийся, но знакомый.
Я увидел, как он побежал дальше по улице. Герхард повернулся и подошел ко мне. Взял за руку и повел. Он молчал, я тоже.
Теперь ногам стало холодно.
— Валенки… — сказал я. За валенки меня бабушка точно убьет.
Герхард остановился и только теперь увидел мои ноги. Он пробормотал что-то сердитое и взвалил меня, как мешок, на плечи. Ноги он как-то запихнул за пазуху, и я висел вниз головой, как баран, глядя, как уплывает от меня мостовая.
Я даже не увидел, как бежали ко мне навстречу мама и Иван Ильич. Герхард что-то сказал маме. Она вцепилась ему в рукав. А я, как дурак, висел на немецком плече.
— Давайте его ко мне, — суетился Иван Ильич. — У меня натоплено, и Соня там, и Полина Петровна…
Герхард, кажется, собирался так меня и внести в комнату. Я заколотил кулаками по его спине, и он перед дверью поставил меня на ноги. Все вошли к Ивану Ильичу, только Герхард остался у двери.
Что тут началось… Бабушка вытащила из моего пальто последнюю листовку, и она пошла по рукам. Конечно, она — не листовка, а бабушка — собралась умереть. «Убить тебя мало!» — сказала она, обняв меня. Иван Ильич перебивал бабушку словами: «Ну, Петровна, ты не завирайся, не гневи Бога!» Сонька прижималась к маме и ревела: «Я хочу, чтобы никто не умирал». Он нагрел воды, и мне стали парить ноги. Я заметил на столе Валину записку и мое письмо маме. Из разговоров стало ясно, что ее нашел Иван Ильич, а Сонька рассказала остальное.
Герхард постоял-постоял и ушел к себе.
Только мама молчала и рассматривала мою листовку. Но когда она заговорила, замолчали все. Она заставила меня рассказать все. Когда я сказал, что Валю скрутили полицаи, она побледнела, а бабушка и Иван Ильич перекрестились.
— А еще кого-то поймали? — спросила мама.
— Я не знаю, — ответил я.
— Плохо дело, — сказал Иван Ильич.
Тут и до меня дошло. И хотя я держал ноги в тазике с горячей водой, мне стало холодно.
— Может, отправить его куда? — спросил Иван Ильич.
— Куда? — устало ответила мама и поднялась. — Пойду. Надо Герда поблагодарить хотя бы.
Когда она вышла, бабушка пожевала губами и сказала:
— Герда… Уже не Герхард, а Герд, слышал, Иван Ильич. Пойду-ка и я, чтобы больно-то не благодарила.
— Полина Петровна! — укоризненно сказал Иван Ильич. — Почему вы о хороших людях плохое думаете? Не об этом сейчас думать надо.
— Что хорошие, что плохие, а в одном месте все одинаковые, — проворчала бабушка непонятными словами и, поджав губы, пошла к двери.
Иван Ильич вдруг ахнул.
— Стой, Петровна! Ведь Герхард Соню видел!
— Ой! — бабушка одной рукой схватилась за сердце, а другой зажала рот.
— Вот тебе и ой! Ну да ладно. Семь бед — один ответ.
Иван Ильич вздохнул и стал нас кормить и укладывать.
— Коль, иди ко мне! — шепнула в темноте Сонька.
Я перебрался к ней на кровать и дернул за первое попавшееся медное кольцо:
— Значит, все-таки рассказала? А еще…