«Мама и бабушка! И Иван Ильич. Я ухожу бороться с фашистами. Мама! Я хочу, чтобы ты осознала свои ошибки и стала любовницей родины…»
Нет, надо вспомнить правильное слово. Но у меня не получалось.
— Сонь! Как зовут человека, который родину любит?
— Откуда я знаю? Может, Петр, может, Борис… Ты про какого человека говоришь?
— Да про любого! Вообще.
— А-а! Тогда не зовут, а называют. Патриот.
Точно! Почему она все помнит? Ну конечно, она отличница…
— А если женщина?
— Патриотка. А зачем тебе?
Я зачеркнул «любовницей родины» и написал «патриоткой». А «родины» не стал писать. И так понятно.
«…патриоткой. И ушла из комендатуры. И не дружила с нашим немцем. И тогда мы помиримся. Коля».
Нет, не Коля. Коли на задание не ходят. Колю я исправил на «Николай». И «нашего» замарал.
Конечно, такие тайные письма надо молоком писать, как революционеры. Потом подносишь их к огню или лампочке, и невидимые белые буквы становятся коричневыми. Это будет правильное письмо. Но у революционеров было молоко, а у нас молока нет. Ладно, пойдет и так.
Я сложил письмо четыре раза и протянул Соне.
— Отдай маме, если я не вернусь.
От этих своих слов я почувствовал себя взрослым.
Она взяла бумажный квадратик. Помолчала и сказала:
— Мне страшно, Коль. Мама, ты… Я за вас боюсь.
— Не бойся. Это так, на всякий пожарный. Ты, главное, молчи.
Она вздохнула.
— Обещаешь?
— Ну… обещаю.
Я перенес верхнюю одежду из комнаты Ивана Ильича в нашу. Достал из кармана пальто бумажку с названием лекарства и отдал Соне. Соня рассматривала ее целую вечность и даже поцеловала. Теперь надо заняться окном. А вдруг оно не открывается? Так и есть. В раму на зиму были вбиты согнутые гвоздики. Пока я искал, чем их отогнуть, пока отгибал, время уходило. Только я успел проверить, как открывается окно, пришла бабушка. За ней Иван Ильич и мама. Последними простучали и проскрипели по лестнице сапоги Герхарда.
Чем ближе подходило время, тем становилось тревожнее. Еще утром я ничего не боялся. А сейчас почему-то становилось не по себе. Магазин Афончикова я знаю. Его все знают. Это хлебный недалеко от школы. Я сколько раз туда ходил. От него всегда вкусно пахнет. Афончиков — это был такой купец до революции, который хлебом торговал. Он этот магазин построил и пекарню. Конечно, сейчас никакого Афончикова нет, а все равно магазин так называют. Говорят: «Сходи к Афончикову, у него по субботам баранки свежие». Идешь, до магазина еще далеко, а уже теплый хлебный запах слышен.
23.00 — это одиннадцать вечера, это я знаю. Мы легли в десять. Лежали и молчали. Я знал, что Соня не спит. Когда человек спит, он по-другому дышит, слышно, как он дышит. За дверью Ивана Ильича горел свет.
Когда на ходиках была половина одиннадцатого, я встал и тихонько оделся. Взял листовки.
— Закрой за мной, — шепнул я.
— Коль! А может, не надо? Ты же сам говорил, что Валя не хотел…
Я открыл низкое окно и вылез на двор.
В открытом окне белело Сонино лицо. Я махнул рукой: «Закрывай скорее!» Соня тихо всхлипнула и закрыла створки.
Пока я был дома, на улице все поменялось. Последние дни дул сильный ледяной ветер, закручивал песок и бросал морозную крошку в лицо. Сейчас ветер стих, потеплело, и с низкого неба пошел снег. Хлопья тихо опускались на землю. Иногда они сцеплялись в легкие комочки и кружились. Я высунул язык, поймал снежинку и выпил первый снег.
Помня о патрулях, я старался обходить места, освещенные фонарями. Улицы были такими пустынными, что не верилось, будто кто-то, кроме меня, есть в этом городе.
Так же тихо и пустынно было у Афончикова. Я остановился. Неужели я опоздал? Или неправильно прочитал записку? Я сунул руку в карман, в другой — записки не было. Наверно, я случайно достал ее вместе с бумажкой, где было записано название лекарства, и выронил.
Я чуть не заплакал. Что мне было делать? С позором идти назад? Эх, ты…
— Николай, ты? Иди сюда!
Это был Валин голос. Вернее, шепот. Валя выглядывал из подворотни, где был вход в пекарню рядом с магазином. Я бросился к нему.
Их было трое: Валя, Сережа Краснов и Васька Соломатин.
— Ты все-таки пришел, — не то укоризненно, не то уважительно сказал Валя. — Как ты сбежал-то? Никто не видел? А если искать будут?
— Не будут, — сказал я.
Васька усмехнулся:
— Ну-ну. Боевой шпингалет.
Вот Васька-то здесь зачем? Валя его защищает, а сам не знает, что Васька — вор. Разве можно с такими водиться? Но было поздно.
— Все, — сказал Валя. — Время. Больше никого не ждем. Кто смог и хотел — пришел. Теперь делимся на пары. Вася с Сергеем, я с Николаем. Вот вам листовки и клей.
Он протянул одну баночку, пахнувшую еще теплым клейстером, Сергею, другую дал мне.
— Один мажет, другой клеит. Так быстрее. Начинаем с Театральной площади, и спускаемся по Садовой к рынку. Там больше всего народу бывает. Только под фонари не лезьте.
— Не учи ученого, — ввернул Васька. Вечно лезет!