— Хорошо все то, что хорошо кончается. Главное, чтобы урок усвоил. А вообще… Пацан есть пацан.
— Вот именно! — подхватила бабушка. — А все потому, что мужика в доме нет. А разве без мужика парня воспитаешь?..
Мама поднялась со стула.
— Мама, ну зачем вы? Разве я виновата, что…
И она заплакала. И бабушка тоже. И потом они обнялись и стали плакать вместе. Это не помешало бабушке дать мне затрещину, но не больно, и я не расстроился.
И потом бабушка стала еще раз рассказывать всю историю с гранатой, но уже по-другому, и все смеялись, мама плакала и тоже смеялась, а потом все пили чай с вареньем из бабушкиных запасов. Бабушка показывала кольцо от гранаты и повторяла:
— А все из-за этой фитюльки! У-у, бедоносец! — и грозила мне кулаком, но уже без злости.
Иван Ильич сказал:
— Это не фитюлька, а чека. Если ее выдернуть и бросить гранату, то через четыре секунды граната взорвется. Петровна! Запомни: ходить в уборную с гранатой вредно для здоровья.
— Вот и сходила! — подхватила бабушка. — По-большому! Больше некуда!
Окна давно стали черными. Электричества не было уже три дня, и бабушка зажгла керосиновую лампу. Она чадила, и у меня начала болеть голова. Мне захотелось спать, и я, наверно, чуть-чуть заснул, потому что увидел, что иду по улице, и у меня оттопыривается карман. Все прохожие показывают на меня пальцами и кричат: «Гранату несет! Гранату несет!» А я хочу крикнуть, что у меня там не граната, а яблоко. Я бы им показал яблоко, но у меня карман зашит, это бабушка зашила, чтобы я не носил всякую дрянь. С яблоком зашила. Я хочу спрятаться в тень, но вдруг включается яркий свет, и я уже дома, а свет бегает по потолку и шумит. Нет, свет шуметь не может. Я сижу за столом, а все взрослые стоят у окна. За окном шум моторов, металлическое бряканье и голоса.
— Это что же такое? Наши, что ли? — спрашивает бабушка.
— Не поймешь, — говорит Иван Ильич. — Пойду посмотрю.
Он уходит. Я стою у окна. Кроме света фар и красных огоньков ничего не видно, кажется, что по улице ползет что-то большое и темное. Иван Ильич возвращается и произносит одно слово:
— Немцы.
Три дня меня на улицу не выпускали, и они прошли зря. На четвертый я проснулся и сразу подумал, что Валя с ребятами, наверно, уже листовки расклеил. Без меня! Мама возилась у печи, а бабушка, как всегда, стрекотала швейной машинкой и разговаривала то ли с ней, то ли с мамой:
— Теперь на тебя вся надежда. Ты уж не подводи. Двадцать семь, восемь, девять, тридцать. И что теперь? Жить, говорю, как будем? Под царем пожила, под большевиками пожила, ладно, те хоть русские были, худая курица, да с нашей улицы. Мы ж вроде дружили с ними, Маш? С немцами, я говорю, дружили ведь перед войной? Чего опять не поделили? Тридцать один, тридцать два, ну-ну, ты не брыкайся, держи линию… Встал наш-то. Встать-то встал, проснуться забыл. Умывайся и за стол. Что еще за «не хочу»?.. Не солощий какой-то он у тебя, Марья. В чем только душа держится…
В дверь постучали. Стук был громкий и требовательный. Бабушка переглянулась с мамой, перекрестилась и отправила меня открывать дверь. Я откинул крючок.
Они громко топали у меня за спиной, пока я поднимался по ступенькам. Когда они вошли, наша большая комната показалась мне маленькой. Их было четверо. Трое были немцы в шинелях, четвертый, в белом полушубке, русский. Он назвал нашу фамилию, и мама кивнула. Тогда он достал из-за пазухи какую-то бумагу и стал долго читать ее. Мне бы в школе за такое чтение поставили двойку, потому что он читал без выражения и глотал окончания. Я только понял, что у нас будет жить немецкий офицер. Пока этот в белом полушубке читал, один немец зашел на кухню и заглянул в мою комнату. Потом он зачем-то снял с полочки статуэтку — фарфоровую девочку с корзиной, долго рассматривал ее, перевернул и хмыкнул. У него на боку был пистолет. У другого тоже. А у третьего, квадратного и в каске, был карабин.
— Здесь распишитесь, — сказал белый полушубок.
Главный (было видно, что он главный) поставил статуэтку и, глядя на маму, что-то спросил.
Полушубок виновато заулыбался:
— Битте… Я… Еще раз, битте. Нох айнмаль…
— Я сама отвечу, — сказала мама. И что-то проговорила на том же языке, что и главный. Я услышал только одно русское слово — «Владимир». Так звали… зовут моего папу.
— О-о! — удивился он. Потом показал статуэтку и еще что-то спросил.
Мама покачала головой: «Нет» — и снова что-то сказала по-немецки (мне только сейчас пришло в голову, что это немецкий — а какой еще-то?)
Главный достал из кармана блокнот и что-то записал. Потом кивнул полушубку.
— Вот ваш квартирант, — сказал тот. — Жить будет там.
Он показал на мою комнату. Немец, самый высокий и худой, прошел в мою комнату и снял ранец.
Полушубок сказал:
— Он придет вечером. Чтобы к семи все было готово.
Потом посмотрел на главного, на маму и добавил:
— Пожалуйста.
И все вышли, так же топоча тяжелыми сапогами.
— Вот не было печали! — вздохнула бабушка. — Марья, а ты где так по-немецки-то намастачилась?
— Я же в Ленинграде в Петришуле училась, — ответила мама. — Немецкая школа.
Бабушка удивилась: