– Да, я впервые наблюдал такую игру очень давно. Ещё был жив отец нынешнего султана, Мурат. И Мурат тоже полагал, что такие правила хорошо отражают положение дел в настоящем сражении. Порой он даже переносил игру на настоящее поле боя.
– Как это?
– А так. Вместо доски Мурат приказывал начертить карту местности и на этой карте вёл игру… Каждой фишке соответствовали настоящие воины.
Его Светлость опять смотрел не на собеседника, а куда-то в глубь своей памяти. Наверное, он живо представлял себе то, о чём сейчас говорил. Водил рукой, словно двигал что-то с места на место:
– Противниками Мурата в разное время становились и европейские, и азиатские государи. Они даже не подозревали, что, отдавая приказы своим людям, нападая и отступая, всего лишь делают ходы и ожидают ответных.
– А нынешний султан играет в шашки? – спросил Джулиано.
– Конечно, Мехмед играет, ведь эта игра любима турками. А вот переносил ли он игру на настоящее поле битвы, я не знаю.
Война и впрямь подобна игре в шашки. После расправы над турецкими послами Влад не раз говорил себе, что игра началась. Склоняясь над картой, он невольно представлял, что склоняется над большой доской, а где-то далеко то же самое делает Мехмед.
«Белые фишки твои, – должен был говорить султан. – Ты сделал первый ход, когда казнил моих людей, а теперь жди ответного хода».
«И долго ждать? – мысленно спрашивал румынский государь. – Мехмед, я ведь помню беседы, которые мы вели, пока я ещё оставался твоим слугой. Я помню, как ты говорил, с кем собираешься воевать в скором будущем. Ты сожалел, что не можешь совершать более одного похода в год, потому что воины устают, да и жалованья требуют, а казна не бездонна. Ты всё мечтал, что пойдёшь на Трапезунд, но в том году, когда я вместе с Ошватом прищемил хвост великому визирю, ты не осуществил свою мечту, потому что усмирял восставших в Морее. Теперь перед тобой опять стоит выбор – идти усмирять меня или всё же присоединить Трапезунд к своему государству. Что же ты решишь?»
Султан мог бы воскликнуть: «Ай лэ-лэ, Влад-бей! Ты очень нетерпелив, если спрашиваешь, долго ли тебе ждать. Я пойду на тебя в поход тогда, когда захочу, и не раньше».
«Хорошо, Мехмед, я подожду», – думал румынский государь и ждал целый год, а затем пришли вести о султанском походе на Трапезунд.
Это следовало понимать как ответ от Мехмеда: «Ты думал, что ради того, чтобы наказать тебя, я снова отложу покорение Трапезунда? Нет, Трапезунд важнее».
«Значит, в этом году султан ко мне не придёт, а придёт следующим летом», – понял князь и поэтому был удивлён, когда Мехмед дал о себе знать на полгода раньше.
Незадолго до Рождества в Букурешть приехал посланец из Турции. Этого человека когда-то звали Фомас Катаволинос. По рождению он был греком и в прежние времена служил при дворе государя-василевса в Константинополисе, однако, после того как Константинополис оказался завоёван турками и переименован в Истамбул, Фомас тоже сменил имя – принял мусульманство и стал зваться Юнус-бей.
Поговаривали, что этот грек принял другую веру и стал Юнус-беем ещё до того, как город попал под власть султана, но даже если слухи были ложны, перебежчик всё равно оставался перебежчиком. На турецкой службе он делал всё то же, что прежде у василевса: ездил по чужим землям с поручениями, но если раньше цель состояла в том, чтобы рассказывать о «жестоких» турках и искать тех, кто был готов воевать с султаном, то теперь всё стало наоборот. Юнус-бей уверял каждого, к кому ездил, что Мехмед совсем не жесток, а добр и мягок с теми, кто «не злит льва понапрасну».
Юнус предпочёл явиться к румынскому государю с непокрытой головой, чтобы не разделить участь предыдущих турецких посланцев. Чалму он держал в левой руке, а правой, кланяясь, прикоснулся к сердцу, к устам и ко лбу. Жест означал, что на устах и в мыслях у гостя всё то же, что и в сердце, но Влад знал, что этот человек двуличен.
Сидя на троне в большом зале и глядя, как склоняется в поклоне бритая голова грека, румынский государь думал о другой голове – голове Михая Силадьи, которого в прошлом году казнили по приказу султана. «Не отрубить ли Юнусу голову, чтобы сравнять счёт?» – размышлял князь, но решил, что счёт всё равно не уравняется, потому что голова Михая была куда более ценной.
Разговаривал Юнус по-турецки, но Влад, зная этот язык, всё же велел пригласить толмача, ведь пока толмач переводил, румынский государь имел больше времени, чтобы обдумать слова посланца и лишний раз глянуть на лица бояр, сидевших по правую и по левую сторону от прохода к трону.
– Великий и непобедимый султан по-прежнему гневается на тебя, Влад-бей, но гнев этот с каждым днём всё слабее, – уверял Юнус.
– Ты явился сказать, что я могу рассчитывать на прощение, если приеду с повинной? – произнёс Влад по-румынски, а толмач перевёл.
– Нет, Влад-бей, – отвечал посланец. – К моему глубокому сожалению, я не принёс тебе такую весть. Я всего лишь хотел порадовать тебя, сообщив, что не нужно ожидать войны в ближайшее время.
