— Не помню. Может в Германию? — отшутилась Лера, стараясь придать голосу непринуждённость. — А потом в себя пришла от крика. Это Валерий Леонидович разволновался… И он, как герой, спас меня. Протиснулся между кирпичами и машиной, не знаю как, и… вот такая история вышла. Всю ночь рёбра болели, — неуверенным голосом сказала Лера, оглядывая лица друзей. — Сейчас ничего не болит. Вы приехали — всё как рукой сняло. И вообще, хочу всё забыть. Поэтому ни слова больше об этом эпизоде моей жизни.
— Тётя Лера, вы же погибнуть могли! — воскликнула обычно молчаливая Анечка. — Вот ужас какой! Мам, больше одна в гараж не ходи, я прошу тебя. Обещай! Только честно!
— Доча, я давно машину под окнами паркую. В гараже полгода как не была.
— Вот и правильно, мама. Твои слова мы запомнили, — подытожила младшая Олечка, возвращаясь к грибным шляпкам.
— Я сразу понял, что без этого Валерия Леонидовича не обошлось! — вспылил Алька. — И не называй его «сосед по даче», все присутствующие давно знают, кто он такой!
Впервые в жизни Лера покрылась таким густым румянцем. Спина её взмокла, и Лера ощутила резкую жёсткость папиного деревянного стула. Она посмотрела на Аллу полным мольбы взглядом щенка, которого вот-вот утопят, и та оправдала надежды.
— Александр, не ори на мать, — сказала Алла, стягивая бирюзовую ленту с волос. — Ты — Дятловский. Этим всё сказано. И зря бесишься. Он помогал бабушке и дедушке — всегда! И по дому, и в гараже своими руками сколько сделал, что ж, такому человеку машину нельзя на час оставить? А лекарств сколько Николай Николаичу привозил — ни в одной аптеке тогда не сыскать было. Девяностые, одним словом. Врачи — убийцы, менты — звери. Не дай бог вам такое пережить. Больного отца, сердечника, известного на весь мир профессора, на произвол судьбы… Врач в больнице к нему не подходит, назначение — клизма, вот так мзду выжимают. И дела никому нет, что он жизнь положил за Отечество, сутками в лаборатории сидел, что в пятнадцать на фронт сбежал, что отец его, прадед твой, голову под Сталинградом сложил, а мать, прабабка твоя, в госпитале душу рвала… Чтобы эти мерзкие морды в белых колпаках теперь от жира трескались. Кто, ты думаешь, все вопросы решал? Кто врачей сюда таскал? Он, Янович. Мы с твоей матерью тогда круглые дуры были, телевизору верили.
Милые создания округлили глаза и смотрели на разбушевавшуюся мать. В последнее время она недобрым словом вспоминала прошлое, а на будущее строила прогнозы такие мрачные, что холодела душа.
— А бабушка твоя, Катерина Аркадьевна, души в нём не чаяла, — пропела Алла, теряя запал. — Он ей как сын был. Костя мой тоже, Константин Иванович, тоже, конечно. А вот батька твой — вот увалень. Хоть и деревенский, а толку с него — как с козла молока!
— Под развязку и до отца добрались, Алла Николавна, — сказал Алька, растягивая губы в недобрую улыбку. — Как же без него. Он у вас назначенный виновный во всём.
— Я спорить не буду, — отозвалась Алла. — Да у тебя и аргументов нет. Вывод: Валерий Леонидович почтил память Дятловских. Людей ему близких и дорогих. И в этом ничего предосудительного нет.
— Предосудительного? — воскликнул Алька, вытягивая шею. — Да что он всё время в нашу семью лезет? Кто его помогать просит? Мать после очередной «помощи» рыдает ночами. А если он желает моих бабушку с дедом помянуть, пусть на своём джипе дует на кладбище — цветы возлагать, а не по нашему гаражу шастает. — Голос Альки по-командирски сотрясал воздух.
Любимая тётя пожала плечами, глядя на подругу, которая, выждав паузу, проговорила:
— Вот, голос деда прорезался, точь-в-точь, руководящий. Мне на мгновенье показалось, что это отец негодует. — Лера приблизилась к сыну со спины, обняла его и, склонившись, поцеловала макушку. — И волосы такие же, белые, густые, и глаза, и рост…
— Мам, ты опять со своими нежностями неуместными, — буркнул Алька и отстранился от матери.
А в разговор опять вступила Алла, с новой программой:
— Что ж, все сыты, бегом на улицу. Вы перезанимались, надо воздухом деревенским подышать. На великах покатайтесь, а мы с тёть Лерой сейчас посуду помоем и шоколада горячего наварим. Потом сядем дружненько на крылечке и будем угощаться. Лера, мамин чайный сервиз с мадоннами задействуем. Надеюсь, старый буфет не будет против? Ох, как он важно раритеты охраняет.
Буфет с одобрением крякнул бы, если б мог, а так — просто блеснул лучом, отражённым перламутровой эмалью знаменитого сервиза.
— Мамуля, я устала, можно мы на гамаке покатаемся? Тёть Лера, можно? — поворковала младшая дочь Аллы и посмотрела на взрослых ясными глазами, готовыми испепелить любой отказ.
— Конечно, Олечка, разве я могу тебе отказать? Сынок, ты иди, покатай своих подруг, — облегчённо вздыхая, ответила Лера. Наконец напряжённый разговор прекратился.
— Лера, что у тебя с ним? — прошептала Алла, как только захлопнулась входная дверь.
— Всё как обычно. Поссорились, потом помирились. Впрочем, не совсем обычно — помирились очень быстро. — Лера улыбнулась, но глаза её стали грустными, как два холодных озера.
