Лера почувствовала себя обессиленной. Ей казалось, что она опять рухнула наземь, как убитая птица из баллады Нелявина. Отдышавшись, несчастная произнесла:
— Алла, ты не хочешь понять меня. Так жаль, но я уверена, пройдёт время, ты поддержишь… А про постель ты правильно сказала, мне сейчас стыдно. Знаешь, перед отъездом на дачу домой позвонила наша новая сотрудница, Оксана, смышлёная девочка такая. Она рассказала, что к концу рабочего дня в наш рабочий кабинет ввалилась женщина, полная, на голове спутанные волосы, чернее сажи. От неё несло спиртом и, прости, мочой. Женщина требовала встречи со мной. «Куда сбежала эта б…», — так кричала, и ещё выразительнее. Оксану напугал её пустой рот и трясущийся живот, такой вздутый, что девочка моя подумала, что перед ней беременная, пьяница на сносях.
— Это была
— Оксана такого же мнения. Она испугалась очень и, молодец, сообразила, вызвала охранника. Мне сразу позвонила. Но главное в чём, для меня просто убийственное: девочка-то моя не поняла, кто перед ней, но ей скоро объяснят особо информированные сотрудники. Растолкуют: её начальницу, дочь великого профессора, бросил муж, и с тех пор она путается с женатым мужиком. Это она его жену и довела до такого скотского состояния. И обязательно добавят, что сам профессор тоже шалил на стороне, мол, кровь испорчена. И теперь каждый рабочий день моя Оксана, глядя на меня, будет думать, что я шлюха. И будет права. Какая бы ни была я красавица и умница, а Полина пьяница и уродина, я не смею воровать у неё. Вот так вот. — Лера хлопнула ладонью по столу.
Алла вздрогнула от внезапного хлопка. Её разум тут же потерял логическую цепь размышлений, значительно более весомую и драгоценную, чем Леркины бредовые измышления. Она опять стянула волосы бирюзовой лентой и зашла с другого фланга:
— Ладно, отбросим эту ведьму. По ней дурдом плачет. Давай о светлом, о твоей маме. Что-то я не помню такого, чтобы Екатерина Аркадьевна заморачивалась, как ты. Воровкой себя считала. Она ведь семью разбила, благополучную, стала профессоршой и счастливо прожила свой короткий век. И где? Где страшная расплата за нарушения закона? Где роковые ветви алгоритма?
При упоминании семейной тайны Валерия всполошилась, сбросила кожу смирения, как Царевна-лягушка, и выкрикнула всей душой:
— Хочешь, я скажу тебе правду? Хочешь?.. Отец разлюбил её, быть может, ещё до свадьбы. Это ли не расплата? Он тяготился её любовью, её заботой и терпел, ради меня. И ещё: папа считал себя предателем, это рвало его сердце, убивало его каждый день. Родной сын отрёкся от него. Разве это не кара? И где гарантия, что меня не ждёт та же судьба? А его больной ребёнок? Смогу ли я полюбить его? И если Валере покажется, что я как-то не по-доброму отношусь к его сыну, в свой адрес я услышу такие упрёки, такие больные и колкие, на которые он способен… Ты сама знаешь. Кроме всего, Алька не останется вежливым наблюдателем, и может произойти трагедия. И ещё… Ты, наверное, заметила, Янович не похож на моего отца. Он не станет приносить жертвы, терпеть опостылевшую жену, хранить ей верность. Настанет день… и переднее сиденье джипа займёт молодая женщина с таинственным взглядом. Это и убьёт меня.
Алла, заметно побледнев, сжала губы.
— Так он всё-таки путается с новой секретаршей. Так бы и сказала. А то целый огород… Ребёнка не полюбишь… Полюбишь! Если его отец дорог тебе. Да и как можно не любить ангела? Безгрешное, больное дитя. Ещё и отца своего приплела, мать! Дочь не смеет так говорить о родителях! О таких родителях! Этого я тебе не прощу и не позволю. Ты… У тебя ничего святого нет. Ты — холодная, замороженная эгоистка. Так… Мне нельзя кричать, нельзя, это ребёнку повредит, — выдохнула Алла, с презрением отстранив потянувшуюся к ней руку любимой подруги. — Мы уезжаем, прямо сейчас.
— Ты разочарована, мне жаль, — смягчила голос Лера, но было уже поздно. Алла во дворе хлопала дверями автомобиля и звала детей.
— По-моему, мама не хочет, чтобы мы уезжали, — сказал Алька, выныривая из куста облепихи. — И… где горячий шоколад?
Юноша смотрел то на маму, обнявшую столб на веранде, на её растерянное лицо, как у получившей нагоняй первоклассницы, то на тётю Аллу, стучащую дорогим маникюром по капоту красного «Фольксвагена» и сжимающую губы так, что вокруг её рта побелела кожа.
— Прощайся с мамой, только быстро, — процедила тётя и крикнула: — Девочки, сюда! Скорее! Я дважды повторять не буду.
— Тётя Алла, если вы решили вдруг покинуть наш дом, это не значит, что я к вам безусловно присоединюсь. Я остаюсь с мамой, — сказал Алька и поднялся на веранду.
Водворилась тишина. Был слышен даже скрип плетёного кресла, на которое уселся младший Дятловский, закинув ногу на ногу. Девочки хлопали тяжёлыми от туши ресницами. Они стояли рядом с матерью, не решаясь забраться в машину.
— Пока не узнаю правду, с места не сдвинусь, — нарушил тишину Алька. Его пальцы забегали по сенсору айфона. — Ма, неси шоколад.
— Девочки, в машину, — выдавила из себя Алла.
