— Если пучки твоих смыслов перевести на язык простого, как я, человека, — сказала она, переводя взгляд на старинный буфет, — получается: Янович разводится наконец и делает тебе официальное предложение… о браке. Вполне логично — у его дочери на носу свадьба. И он давал слово, хотя его слово… — Алла махнула рукой и продолжила: — А невеста, Валерия Николаевна, которая добрый десяток лет только и молилась об этом событии, отвечает отказом. И всё из-за того, что… — Алла взмахнула рукой, как дирижёр, — её возвышенная душа воспарила к высшему… после вдавливания немецким джипом её тела прямо в кирпичную стену гаража. — Алла опустила руку по дуге.
— Примерно… так, — ответила Лера, не замечая иронии.
Грозовой тучей нависла Алла над любимой подругой и громыхнула:
— Ты — ненормальная! Не знаешь, чего хочешь! Вот мама твоя знала. Сколько сил положила, прикормила его, обласкала, и всё для тебя. Нормального мужика для своей донечки подыскала, ведь сама ты неспособна. И нá тебе! Бегство из-под венца. И куда? В мою конторку!
— Алла! — воскликнула Лера, вставая с дивана. — Ты покушаешься на мою свободу!
— Дятловская, не юродствуй, — стояла на своём Алла, сверкая глазами.
— Мама? Да, она мечтала об этом браке. Мама, но не я, нет.
Алла пригладила волосы и стала спиной к окну.
— Очень интересно, — прошипела она и скрестила руки на груди.
— Да. Я люблю его. Просто люблю, и всё. Конечно, я хотела быть его женой, конечно, хотела. — Лера прижала ладони к сердцу. — Но… не могу видеть, не вынесу его страданий. Как можно человека оторвать от семьи? Разлучить с детьми? Он — отец, корень и столб. Дети — его продолжение, его часть. Он не отдельный человек, не единичный, а целая система. Система, где место матери и жены занято не мной.
— Да уж — не тобой! — ухмыльнулась Алла. — А необразованной деревенской проституткой, алкоголичкой, с которой система под названием «Валерий Янович» безмерно счастлива. Конечно, если они избавятся от смердящей алкоголем мамаши, которая ещё и припадками балуется, то страдания от разлуки с этим существом причинят непоправимый ущерб «целостной системе».
— Я тоже так иногда думала. Здесь есть своя правда. Вернее, полуправда. Но только ни я, ни кто-то другой на земле не имеет права вмешиваться в дела чужой семьи, этой ли, другой ли. Они сами должны решать, избавляться ли им от своей горе-мамаши. Он сам. Без моего участия, влияния. И пока она на месте, на своём месте, больше двадцати лет как, значит, всех всё устраивает, положение терпимое. И у неё бывают периоды ремиссии, и не такие уж маленькие, тогда их семья существует, проживает свою уникальную жизнь. — Алла округлила глаза. А Лера с трудом дышала, сбиваясь с ритма своего монолога. — Понимаешь? Она на своём месте. Она — жена и мать. У каждой семьи есть священная граница, которую не смеют нарушать даже самые ближайшие родственники, даже тёща или свекровь. И вот в этом самая настоящая, истинная правда. А моя полуправда вовсе и не правда, а ложь.
Алла растянула губы в презрительной улыбке и захлопала в ладоши:
— Браво! Даже мне было интересно! Особенно в части тёщи и свекрови. Надо же, сколько ерунды вмещает твоя маленькая светлая голова. И за всем этим громадьём слов прячется банальная трусость и, главное, твоя лень. Как же, пани Дятловская приподнимет свой зад и выпадет из зоны комфорта. — Алла вздохнула и сменила тон голоса на спокойный, окрасив его убедительным акцентом. — Лера, ты для меня самый близкий человек. Я всегда откровенна с тобой и честна, как ни с кем. И не позволю тебе совершить ошибку. Пришло время. Ты должна создать свою «уникальную» семью, очертить свою границу вокруг себя и Яновича. Ты нарожаешь ему детей и его мальчика больного не обидишь. А дочь Валеркина — взрослый человек, сама без пяти минут жена и мать. С чего бы ей противиться счастью отца? Тем более она давно знает о твоём существовании. Она даже рада будет — брат присмотрен, не на её шее, как сейчас. Выходи за него — и точка!
Лера в ответ взмолилась;
— Алла, ты тоже моя самая любимая, но… нельзя преступать закон, никогда, ни природный, ни нравственный, ни уголовный. Это — гибель, за преступлением всегда следует наказание, неотвратимо. И расплата всегда страшнее, чем сладость… О, если бы я вмешалась, разбила бы чужую семью, то, сама того не желая, запустила бы алгоритм смерти, ветки которого добрались бы в конце концов до моего сына. Потом, Валера конкретно мне ничего не сказал. Я просто догадалась. И если он озвучит то, что задумал, я… откажу ему.
Алла присела на краешек стула напротив Леры. Зрачки её глаз сузились и стрельнули холодными стальными стрелами, которые попали в самую Леркину душу:
— Может, объясните мне, Валерия Николаевна, блюстительница законов и разработчица неуправляемых алгоритмов: почему тогда ваша личность уже пятнадцать лет, с небольшим перерывом, не вылазит из постели этого сложного человека-системы и не опасается того, что рок неотвратимо расправится с младшим Дятловским? Растолкуйте уж простой белорусской женщине.
