Руки Аллы отпустили остывающую чашку и упали на белую скатерть. Катерина Аркадьевна обожала белое бельё, она крахмалила его, синила и гладила до седьмого пота. Особенно скатерть — выпаривала утюгом, давила на неё стальной тяжестью, и только для того, чтобы один раз усадить за стол семью или гостей и опять отправить её в корзину для грязного белья. Лера себя домашней работой не перетруждает, но мамин закон блюдёт — скатерть даже на кухонном столе лежит, пусть и не накрахмаленная, но всегда белая, гладкая, тарелку на неё ставить боязно.
И вот Алла опустила плечи и положила голову на стол, на скатерть белую, глаза её закрываются.
— Пойдём, я тебя на кровать уложу, — зашептала Лера, водя рукой по её растрёпанным волосам, по кривенькой гульке. Алла похлопала ресницами и согласилась. На подушке мягко. И кровать Леркина удобная. Катерина Аркадьевна спальный гарнитур по блату приобрела и пылинки с него сдувала. Теперь дочь её вахту держит: в комнате порядок, хоть она и ни пылинки не сдула.
Алла обняла подушку и зажмурилась:
— Как он меня целовал… Я будто в вечность окуналась. Оторваться не могла. Не помню, как в спальне оказалась. Розу мою оторвали — ляпа такая на поясе, а роза в ногах, и мы давим её ступнями. И тут — меня как в пятку вштырило! Я как остолбенела! И всё!
— Всё?
— Да нет. Не всё, — сбилась Алла. — Меня будто током садануло. Вспомнила, как Анечку родила, как месяц в больнице с ней провалялась. Больницу вспомнила. Свадьбу. Каток, где с Костей встретились. Тебя… — Алла уселась. — Понимаю — стоп! Катастрофа. Короче, своим хотелкам надо на горло наступать. Прошибло меня, значит. Пот холодный на лбу. Я за Гарика, в такси, и вот — смотри на меня! — Алла развела руками.
— Сбежала?
— Да. И его увезла домой, прям под мамкину юбку. Там его место. А моё — в семье.
— Укладывайся давай. Спи, — в страхе шепчет Лера.
— До сих пор на шее его губы. Глаза закрою — он тут как тут, и музыка, и танец.
Лера гладит её то по плечу, то по голове:
— Милая моя, милая…
— Вот так, Лерусь, — поднимая веки, говорит Алла. — Мне всё равно, любит он меня или нет, уйдёт или нет. Дети — и те далеко на второй план отъехали, дети и дети. Вот там, в спальне, одна правда, и та ниже пояса, — вздохнула Алла и опустила голову на подушку. — Что за человек без семьи? Будто и нет его.
— Ты простила его? — без надежды в голосе спросила Лера.
— А есть выбор? Я вот себя простить не могу. Повелась. Ну, думаю, всё, не успела остановить махину, перешла рубеж. И как влепила Гарику пощёчину, отчаянно, не так уж больно, но звенело! Мамой припугнула его — и домой.
— Ну и слава богу, — вздохнула Лера, на лету ловя крупицы смысла в потоке слов любимой подруги.
— И представь, Лерка, каких сил мне стоило порвать эту внебрачную связь, которая толком-то и не началась. А если бы по течению поплыли? Представить страшно, куда заплыли бы. — Алла закрыла наконец глаза, дыхание её усмирилось.
— А что ты Никифоровне сказала? — с тревогой спросила Лера и нахмурила брови.
— Да уж, умеешь ты в корень, — блеснула зубами Алла. — Я на порог бесшумно ступаю, а тут — моя свекровь, губы перекошены, валидол сосёт. «Так тревожно за тебя, деточка, — говорит, — Понимаю разумом, что ты к Косте поехала, а сердце знай себе своё твердит…» Я рукой махнула — и спать, устала, мол. А та за мной в спальню и носом водит, хитрющая баба.
— Алл, ну ты зря. Зря. Тебе со свекровью повезло. Не вредная она. Тебе как дочери помогает, с первых дней. Она и в поликлинику свою дорогу забыла, только в детскую твоих принцесс водит. То ванны, то массаж… Славная она, как и Костя. — Лера опустила глаза. Казалось, она ждёт, когда же на её голову прольётся гнев любимой подруги. Но Алла и бровью не повела.
— Я не дочь ей — и точка. Ты не сбивай меня с темы. — Подбородок Аллы удлинился, глаза смотрели теперь будто в другой мир. — А тут и сам нарисовался. В коридоре кряхтит, шнурки развязывает. Никифоровна чуть валидолом не подавилась. И я не ждала. Думаю, будь что будет, хочет трепаться с девками — пусть, нельзя человека неволить, а я — пас. Не могу от мужа гулять, только уйти, и навсегда. Пиджак сбросил и на колени упал. Молчит. Голову опустил — глаз не видно. А мать его — уши заткнуть хотелось — как заревёт и прощенья у меня просит его словами, тот головой кивает в такт только. Жесть.
— А ты? — вскочила Лера
— Интересно? — съязвила Алла. — А его не упрекнула. Знаю — моя взяла, завтра же дрыщ обходной подпишет.
— Вот как я тебя уважаю, — с удовольствием произнесла Лера. — Папа всегда говорил, что ты мудра.
— Николай Николаевич преувеличил. Если бы я была мудра, то этой истории не было бы вообще. Дрыщ — что? Ничего, внешний фактор! Когда внутри был бы монолит, отскочил бы этот сосунок от нас, как шарик для пинг-понга, и затерялся в вечности, вернее, в аду. В себе надо вину искать. Вот! Теперь помудрела, работать стану на опережение.
