— Мы с Гариком шасть, — продолжала Алла, — поближе к отдыхающим на лесной полянке. Мой двух тёлок на качелях раскатывает, и пиво в руке. Я, поверишь, не знаю, как удержалась, чтобы не подскочить и глаза всем не повыцарапывать. Чувствую на плече руку мужскую и подтаиваю. Гарик обнял меня, и мы медленно прошли. Вдоль лужайки. Я чуть не поверила, что люблю другого. И чувствую, мой засуетился, глаза продирает. Мы опять в той же позе продефилировали. Мой шорты подтянул, пиво на пенёк — и за нами крадётся. На тропинку выбежал и дышит. Но и мы не дураки, сбежали в номер. Избушка такая трёхэтажная, я по телефону номер забронировала, с двуспальной кроватью. И вот в окно глядим, как мой благоверный забегал, как ужаленный! Шлёпанец потерял! Глазам не верит! — Алла улыбнулась. Удовольствие сияло на её лице. — А тут и дрыщ подскочил. Руками размахивает. Смотрю — сотовые достали и по кнопкам бьют. У меня звонок в сумочке. Я с мыслями собралась и отвечаю: «Милый?.. Почему не звоню? Но ты ведь на важном мероприятии, ты же сам сказал… Я? Дома была, сейчас в магазин выскочила колбасы купить, ты ведь только докторскую ешь, а она уже закончилась… Конечно, скучаю… конечно». Вот так, я воду лью, а Гарик от смеха корчится на кровати. У меня трубка из рук выскользнула, и он смотрит на меня, смотрит… и ладонью по кровати слегка похлопывает. Поверишь, дух заняло. Еле вспомнила, что я мать двоих детей…
Лера села на краешек стула и взяла за руку слишком глубоко ушедшую в воспоминания подругу.
— Алчонок, — прошептала она, — сестрёнка…
— Что бы я без тебя делала? Мне ведь и поговорить больше не с кем. Только ты меня понимаешь, — на мгновение вернулась в реальность Алла и чмокнула Леру в лоб, а потом продолжила: — В сауну они потянулись, всей компанией, восемь девок и мой с дрыщом. Но сперва благоверный стоянку проверил — наверное, мою «Тойоту» выискивал. Не нашёл. Вздохнул — и в парилку с тёлками. — Руки Аллы теребили края вышитой Катериной Аркадьевной салфетки, спутывая белую бахрому. — Поверишь, сердца не чувствую… пульса нет. Но и получаса не прошло, мой, морда красная, из дверей выкатил. Дрыщ за ним, полотенцем своё худоё достоинство прикрыл. За руки Костика хватает и орёт что-то. Смотрю — мой отбрехался и на качелях осел, в руках пиво опять. Хлещет. И за новой бутылкой в рюкзак. Так и ночь подошла. Отдыхающие — по кабакам. Мой шерсть отряхнул и давай с тёлками кучковаться. Воскрес для блуда. Дрыщ обхаживает его. Вместе они в самый большой кабак завалились, который в подвале моей избушки. Мы с Гариком следом. Я платье вечернее надела. То, красный шифон, голая спина, на талии роза. — Лера кивнула. Платье шикарное. — Заходим, за руки взялись. А дрыщ со свитой столик заняли в тёмном углу, с высокими диванами. Заказ на столе уже. Пестреет моими деньгами. Барствуют. Моего тёлки облепили. Страсть изображают. И дрыщу одна досталась, самая холёная, грудь — пятилитровые вёдра. Пьют и тостуют. Пьют и тостуют. Я тоже шампусика накатила, и Гарик. Но я ему не позволила заводиться, стыдно, ребёнок ведь. Сижу, устрицы глотаю, Гарик баранье седло грызёт. Смотрю — одна коза в коротенькой юбчонке, колготы сеточкой, длинная… А что, может, баскетболистка-неудачница, подрабатывает. Всех пиявок с моего посбивала и сама на колени к нему щемится, обвила его, как лоза, я не преувеличиваю, сама обалдела. Гарик — и у того челюсть до колен отпала. Змеюка на арбузе. — Рот Аллы скривился в горькой ухмылке. Лера, сжимая её ладонь, почти не дышала. — Мы с Гариком переглянулись и встали. Я губы салфеткой ему промокнула от жира бараньего и в глаза смотрю. Он парень умный. Обнял за талию и на самую середину зала в танце меня увлёк. Я волосы распустила, кружу, кружу. Обзор классный, на меня все пялятся. Со всех столиков. Юбка моя шифоновая взлетает… Ну, ты видела. Тут все поддатые тоже повылазили. Кружатся. Ты бы видела: жмутся, трутся, срам один! Не то что мы с Гариком. У нас танец. — Глаза Аллы сверкнули хищным огнём. — Обнимаемся, но красиво. Спина горит. Тут мой очнулся, лозу срывает и пялится, пялится… А дрыщ вырубился. Тёлка одна трётся о его косуху и по карманам шарит — у меня глаз намётан. Другая — уже на переносице глаза, а всё лакает и оливки жрёт. Остальные по залу рассеялись, по «арам», по китайцам… И тут смех напал на меня. Правда, смеюсь и остановиться не могу. А потом бац — и взрыв. Ослепление. Кровь вскипела. Гарик… Нет, Горыныч к моей шее губами припал и… — Глаза Аллы остекленели.
— Ал, — коснулась её плеча любимая подруга, — где ты?..
