«А кто твои родители?» – спросил и Никита. У него отец, – о-го-го (!) – директор большого металлургического завода. Увидев Никиту впервые, Валька поняла: он и есть, как сама говорила, – король её сердца. Ничего не делая и не говоря, а лишь просто глядя на Никиту, лишалась Валька страдания, которое выявилось при встрече с ним. Страдание гнездилось в старинном особняке, стены которого (считали жильцы) набиты покойниками. Бывший владелец, богатый купец, замуровывал живьём строителей, каменщиков (не кирпичников, их нынче никто никуда не замуровывает); строители ему проложили от этого дома к другим домам подземельные ходы, тайну которых он хотел сохранить. Страдание носил Валькин отец. Он горевал о своём, несправедливо расстрелянном хорошем папе, который сам тоже расстреливал, но только плохих. Страдала, болея, мама. А Валька… Жила со страданием постоянно, не зная, что это оно. При первом же взгляде на Никиту страдание исчезло, как рукой сняло, будто светлое завтра настало сегодня (партия привела народ к победе), дальше идти некуда и незачем, лучше остановиться на данном этапе большого пути, накрепко на нём замерев. До появления Никиты Олег поговаривал с радостью, передавшейся Вальке: «Просил приютить: не поладил с родственниками. Переедет! Скоро! Какой Никита! У нас в институте все просто влюблены в него».
В тот вечер она прибежала, как обычно. Подмела пол, а, когда перечистив кастрюли и сковороды, полоскала чашки в эмалированном тазике на кухонном столе, стоящем у самого порога, легко открылась тяжёлая дверь. Рядом неожиданно близко вырос из-под земли, точнее, наоборот, спустился с небес Никита. Будто солнце вошло. Не холодом, – жаром обдало, словно от какого-то особого источника тепла, размягчившего её мозг и превратившего Вальку почти в полоумную, какой она могла стать в результате менингита, если бы его форма оказалась тяжелей. Её руки продолжали мыть посуду, но смотрела она, не отрываясь вверх, будто на внезапно возникшую перед верующей икону. И, вынимая из воды одну из чашек, не успела поставить её на разостланное по столу полотенце, и та, выскользнув, упала и разбилась. «К счастью!», – сказал Никита. Валька бросилась собирать осколки у его ног, обутых в большие добротные ботинки. Да-да, сразу поняла: он и более никто.
Миг, когда в тумане поднявшегося счастья увидела его не блестящие, не горящие, а спокойные, далёкие и оценивающие всё продолговатые глаза, стал роковым, будто для маленького зверька, заколдованного большим опасным зверем. Звякали осколки, заметаемые веником на жестяной совок. Олег на жалобный Валькин взгляд махнул рукой, мол, у бабки (говорит по привычке) ещё полно чашек, и не надо портить радость. «Я с лабораторных, не выполнил задание. Не измерил температуру кролику!» – сказал пришелец с лучшей планеты. Кролик убежал во двор за угол корпуса. Он, хитрый, увиливал, петлял по снегу, словно настоящий заяц; прятался, загоняя преследователя в сугробы… Никита изображал то себя самого в погоне, то кролика, «выглядывавшего из-за угла котельной», и так смеялся, что и Олег стал повизгивать от хохота. Валька просто зашлась, и Никита заметил её смешные зубы: «Да, ты – крольчиха. Гляди, она похожа на крольчиху!» Валька обмерла от таинственного взгляда. Какие глаза! И какое лицо…
В жизни она ни разу вблизи не видела подобного человека. И дело не в том, что он красивый (копия – портрет Есенина), а в чём-то другом, притягивающем. Через весь дом на диван Никита кинул шапку, завертевшуюся там, как будто она была живая, в кресло швырнул пальто, тоже не сразу успокоившееся. Все, даже неодушевлённые предметы, подыгрывали ему, не говоря о них с Олегом. Он не забыл про крольчиху и ещё раз назвал её так.
Она же, поражённая им до помрачения и так-то невеликого рассудка («худого» – говорит мама), до обмирания, до собственного пред ним уничтожения, и по дороге домой шептала горячими губами: «Крольчиха. Он назвал меня крольчихой». Радовалась, будто это прозвище лучше её имени, которое носит также первая женщина-космонавт. Раньше гордилась, а тут перестала гордиться потому, что никем и никогда не произносилось её имя так, как это прозвище: необыкновенным голосом, какого не слышала за все свои семнадцать лет и девять месяцев пребывания на этой Земле. Весь следующий день то и дело оказывалась, точно в полуобмороке: Никита, его лицо, его голос… Да, он-то не кролик, а, возможно, хищный, пока молодой, не понимающий своей хищности зверь.
С трудом перекантовавшись на стройке, неслась Валька-строительница в знакомый домик. Прибежит, а студенты учат свои медицинские уроки. Никита по учебнику (много нерусских слов, латынь) читает громко, чтобы слышал на кухоньке Олег. Готовит Олег с удовольствием, посуду мыть не любит. Стараясь быть незаметной, Валька любуется Никитой, достающим из пачки сигарету. Он уже не читает, глядя на её кофточку, связанную из цветных ниток (Капуста: «Опять сама? Мне-то свяжи…»). Но Валька считает, что ей не надо вязать из красивых ниток (хотя так иногда хочется!). Мачеха подарила ей десять клубков разноцветной шерсти. Иногда, конечно, не может сдержаться, и давай вязать! Какие красивые получаются полотна, из которых потом можно сшить панно. Но Валька как строительница коммунизма не может думать о каких-то кофтах, которых (каждую особенную) может связать быстро на целую компанию модниц. Под взглядом Никиты Валя думает не про кофты. Думает она с надеждой, что нулевой размер груди перейдёт-таки в первый. До четвёртого, как у Капусты, далеко. Лицо Никиты розовеет. Он чуть не поперхнулся дымом. Мастер делать кольца, сейчас не вышло ни одного. Снова читает, голос сел. «Громче!» – просит Олег, добавляя по латыни неприличное (Валька знает: на стройке это мат). «А ты, клистироус, кастрюлями потише греми», – отвечает Никита, голос вернулся. «Ах ты, обезьяна! Кто клистироус?» – появляется Олег: в руке деревянный молоток для отбивки мяса. «Подойди ближе, приматус!» Они устраивают шуточную потасовку, в результате Олег на диване, молоток сверху: «Летальный исход», – хохочет он, обессилев. Олег не слабак, в диспансере связывает психов, но против Никиты… Валька смеётся, как сумасшедшая из палаты буйных, где дежурит Олег, шуткам этих умных парней.
Однажды она видит на пальце у Никиты обручальное кольцо. «Ты женился?» – спрашивает в ужасе. «Пока нет». Он пишет, сидя за столом, положив тетрадку на крахмаленую скатерть, прилежный ученик, отличник, руки чистейшие. Она – по другую сторону ослепительного стола, похожего на озеро подо льдом (как же ей перейти на ту сторону, где сейчас находится Никита?) «А почему “пока”?» – лепечет. «Невесты нет, – не отрывается он от писания. – Ты, это, помоги Олегу, Крольчиха, я для нас конспект должен переписать за один вечер». Олег всегда найдёт ей дело… А тут и еда готова, втроём поедят, она посуду вымоет, подметёт пол и домой. В темноте страшно идти по их, – скажет отец, – «трущобам». В центре живут, близко к проспекту Ленина, на улице его соратника Карла Либкнехта, немецкого передового человека. С парадного входа заходить и вечером не боязно, а с чёрного можно нарваться на бомжей с вокзала. Но от Олега идти ближе по дворам. Смелая Валя, пробираясь в темноте между знакомых сараев, смеётся от счастья: один раз Никита взглянул на её новый шарфик, один раз назвал крольчихой, – день прожит не напрасно, и весь следующий день можно жить, представляя тот взгляд мимолётный, слыша необыкновенный голос. Даже грубые слова (некоторые из них латинские) произносит он ласково. Какое счастье видеть в памяти его голову, склонённую над столом… Пай-мальчик, хорошо одетый, откормленный, «единственный сынок состоятельных родителей», – сказал Олег, у которого родителей нет. Никита её старше на два года, но она иногда смотрит на него, как на своего будущего сына. Он, конечно, взрослый, говорит гадости: проктус, пенис, анус… Медики, – считает он, – циники («киники» – называет почему-то).
Теперь в её большой комнате стоят в углу лицом к стене десять разных портретов. Но это всё он, Никита… На некоторых он очень похож на её школьную любовь – Сергея Есенина, поэта всех времён и народов.
«Эй, Гиппократ, кончай онанизмом заниматься, в морг пора, покойники заждались, не все кишки сосчитал, а лежит…» «На тебя, буйно-психопатический, трупов не напасёшься», – так переговариваются Олег с Никитой в субботу. Зря прибежала Валя нетерпеливая утром под предлогом вернуть Олегу книгу «Кожные болезни». Никита вдруг сказал: «Приходи вечерком, когда нарежемся трупов и подобреем». Зачем пригласил, она и так прибежит… В его глазах мелькнуло что-то… Нет, не любовь… А если это любовь? Кино с таким названием смотрела, плача в темноте зрительного зала. Весь день, еле дождавшись вечера, вспоминала необычный взгляд. Во двор она входит, крадучись. Соседи Олега скандалят с ним. Считают, что Олег «залечил Порфирьевну до смерти специально, а завещание вытребовал обманом». Он посмеивается: «Собирают на меня компроматы: в милицию жаловались, что лечу на дому от триппера. Вот и лечи, можно сказать, задаром». Валька знает, – болезнь «нехорошая». Мама объяснила, – есть такие, научив в бане окатывать кипяточком: тазик и лавку. Валька по субботам ходит в общую городскую баню. Там из горячего крана хлещет кипяток. На стенке табличка: «Вначале открой холодную воду, потом горячую». Но не для Вальки эта чушь. Берёт из общей груды тазик и, открыв на полную, на вытянутой руке, как фокусница, крутит тазик под обдающей паром струёй. Зато чисто. К домику Олега она подходит, из-за угла высматривая: есть ли соседи во дворе? Они ведь могут подумать, что и она лечится. Как-то столкнулась на днях с двумя парнями, после которых Олег мыл шприцы, поставив кипятить их в металлическом ящичке (кипят постоянно, но с ней об этом ни гу-гу).
Она пришла, когда Олег и Никита ужинали, но ещё они нынче пили спирт. Валька принесла рулет, купленный в кафетерии на последние рубль пятьдесят: внутри сладкий мак, сверху шоколадная глазурь. Наливают и ей впервые, чуточку (спирт на дороге не валяется, а под замком хранится у Олега в диспансере). «…старичок буйствовал… Маниакально-депрессивный с проявлениями агрессии. Я сказал заведующему, что держать его в этом отделении опасно: всех переведёт из паранойи в психопатию. Инсулина нет». Олег выпил по-деловому и собрался: халат, перчатки, шапка… Валька вскочила. «А ты куда, или спешишь? – поглядел в сторону Олег. – Мне дежурство поставили». Валька вернулась послушно на стул (может, зря?) А Никита отвернул лицо: то ли смутился, то ли обрадовался. Уходивший ушёл. «Ты откуда такая красная?» – спросил Никита. «Из бани», – ответила она. «У нас в морге есть душ, моемся после занятий. Сегодня покойник попался тухлый, меня рвало, а профессор говорит: ’’Хирургом будешь, такая примета’’. Давай ещё выпьем». Валька сделалась пьяной.
Очнулась она при тусклом свете на кровати. Простыни крахмаленые хрустели капустными листьями (стирают бельё у психов в прачечной, там же крахмалят). Раздета она, человек рядом (руки и грудь волосатые). Разглядывает её, спрашивая о чём-то, но она, не понимая, шепчет: «Мальчик, это ты?» Ей кажется, что они с Капустой на катке в теплушке, переодевают мокрые после катания футболки на сухие (ехать по домам в зимнем трамвае). Вдруг, один из этих Капустовских дружков (у них клички: Дыня, Гастон, Мальчик) обхватывает грубо, но губы нежно скользят по щеке, по шее, по телу… И тут губы и руки… Мальчик… Пытается убежать, вскочить в трамвай, но не может (а тогда удалось!), и её раздавливают… Кажется, хрустят кости под визг кровати, но боль не в костях. Её будто надорвали, прирезали, вторгшись чужеродно. Хмель упал неожиданно, как высокая температура после принятого аспирина. «Дефлорация, что ли?» – испуганный голос. Она понимает, что её медицински исследуют, но двинутся не может, лёжа куклой, да и говорить стыдно. Её перекладывают, как больную, меняя простыню. Ничего не скажешь, медик: даже пульс сосчитал, проверил зрачки. Самого не видно: свет лампы ей в глаза. «Ты, Крольчиха, что же, девицей была нынче днём в бане?» Она молчит удивлённо.
Ночью они пьют чай на кухне. «Я думал, ты ходовая девочка, – говорит Никита. – Мне именно такая нужна была. А у тебя никого до меня не было, так получается?» Она ещё не вполне очнулась, но только бы он был доволен. Всем. И отвечает честно: «У меня был! Этот, Ален Делон…» «Чего? Молодец, Крольчиха, – любовь крутила со знаменитостью!» «Из деревни он, зовут, кажется, Санькой… Вечером пошла в кафе, но денег не было. Он заплатил, лангет плюс компот…» Никита кивает врачебно. Что в глазах – не поймёшь. Её окатывает страх: наверное, не надо было такое про себя рассказывать? Тем более, что с этим Делоном, то есть, с этим Санькой… Хотела выкрикнуть: не правда это! Но пока подбирала слова, Никита сделал вывод: «… хотя, может, и ты ходовая, всё зависит от эластичности девственной плевы, у некоторых разрыв происходит даже во время родов…» Промолчала, будто забыв все слова. «А ты у меня точно первая, – усмехнулся он печально. – Удивительно, но факт: любил одну девушку, красавицу. Она утопилась».
Утром Валька за большим столом напротив Никиты. Он курит, делая кольца. Она нервно двигает руками по крахмальной равнине. Он – на одном берегу озера, она – на другом. Он, Никита Алексеев, студент мединститута, сегодня стал мужчиной, воспользовавшись для этого её тельцем, расслабленным выпивкой. Сейчас придёт после смены Олег, а потому ей лучше уйти. Её руки скользят по скатерти: «Ладно, я пошла». У порога он придерживает её за плечо. В зеркале на стене: она – низенькая дурнушка, он – красивый капитан КВН, будущий хирург, обязательно станет профессором. У неё в глазах побитость растерянная, у него – виноватость, но удали больше: «Приходи дня через три. Когда заживёт». Вторую их ночь Валька Родынцева хранит в душе сокровищем, доставая отдельные фрагменты, заправляясь от воспоминаний, будто автомобиль топливом. Никита с ней говорил о жизни. Не то, что по радио и не то, что работяги на стройке. Эти всё об одном: об ошибках в нарядах, о снижении расценок. Прораб Арсений Иванович сократил свои появления на объекте до минимума.
«Ты такая низенькая, как вьетнамка. Знаешь, во Вьетнаме война?.. Я бы хотел спасать людей от смерти на войне. Но меня в армию не возьмут, у нас в институте есть военная кафедра, велели стричься налысо, а я хочу причёску, как у “Битлз”…» Она слушает, не всё понимая. Главное: смотрит на его лицо, на губы припухшие (целовал, прилепляясь, сила во всём). Её губы слабеют, растекаясь под его губами, вся растворяется под его напором. Если б не боль (почему так?)… Он уж говорил о половой несовместимости, но она готова терпеть: несовместимость быстро заканчивается (какие-то пять минут), и опять можно любоваться, слушать его слова, смех. Если б так всегда (не только этой ночью).
Иногда она слышит в себе чей-то суровый голос. Этот голос спрашивает: кто дал тебе право думать, что с этой ночи ты, убогая девочка, неравная этому человеку во всём, станешь жить с ним, даже (какое счастье!) стирать на него, научившись крахмалить простыни и скатерти? Можно в прачечной, но она научится ради Никиты. Для такого Никиты она жизни не пожалеет, на костёр взойдёт, пойдёт на смерть. Есть книжка (в школе проходили) «Тарас Бульба». Там картинка: спят сыновья Тараса (Никита похож на Остапа), а мать над ними, пригорюнившись: невечно (увы!) будет длиться эта ночь, наутро битва, предательство, а там и костёр… «У нас в стране врачу невозможно иметь свою практику: Олег дрожит, делая жалкие уколы на дому от гонореи» «От “триппера”», – поправляет, радуясь: посвящена в тайну умных людей, медиков. «Одно и то же» «Да?» – удивляется она. Никита, наконец, устав от своей «физиологии» и от своих рассказов, спит, похожий на преданного сына Тараса Бульбы, а Валька при свете начинающегося дня глядит в его лицо, не очень надеясь вновь увидеть его так, стремясь запомнить, словно перед гибелью: его гибелью или её собственной скорой?
Наутро она признаётся. Они опять за столом, на котором ничего нет, лишь белая, жёсткая скатерть огромной снеговой равниной зимнего озера. Он – на одном берегу, она – на другом… Её охватывает страх, будто вылетела она на край перекрытий, боясь с них упасть не потому, что близка пропасть, а потому, что в неё тянет. Их руки разделены шириной стола. Его, белые с чистыми ногтями, коротко остриженными, её, уже грубые, обветренные, ногти неровные и нечистые, но при этом накрашены ярким лаком: «Я сказать хочу», – вдруг говорит она. Он передёргивает плечами, смотрит нетерпеливо, мечтая об одном: чтоб ушла она, и на тебе, – сказать… Всю ночь, вроде, болтали. Никита не заметил того, что говорил лишь он, Валя любящая промолчала. Набравшись смелости (руки вздрагивают в такт заколотившемуся сердцу: неужели слышит его стук Никита?), роняет она первое из слов этой очень древней фразы, будто безысходно прыгая с незнакомой высоты в бездну, сознавая большую вероятность смертельного или, как скажут медики, летального исхода: «Так… люблю… тебя… жить… без тебя… не могу… совсем». После каждого слова – паузы молчавшего до этого утра немого. В каждом из молчаний набирается она сил для следующего слова, ныряя за каждым, будто за жемчугом, на океаническую глубину.
То, что она с таким трудом произнесла, сущая правда. Особенно о том, что «жить не может». И не может. И после этого утра – чем дальше, тем больше. Когда видит его, живёт, но видит она его в жизни, можно сказать, в последний раз в это холодное утро. После она способна какое-то время продержаться на воспоминаниях, но они тускнеют, их надо подновлять жизнью, а с этим плохо… Каждую грёзу «включает», точно невидимый другим телевизор, при этом не имеет значения, где находится сама: на рельсах, на мосту, на перекрытиях недостроенного дома или в безопасности рабочего вагончика. От её признания Никита краснеет. Видимо, такое ему говорят впервые. Откровение особенное, может быть, единственное в его судьбе. Проживёт он долго, забудет, как рвало в туалете морга, куда мчался из анатомички, холодной, кафельной и просторной, точно космодром для отправки душ во внеземное пространство. Не смотрит он на неё, случайно сидящую тут смешно одетую дурнушку, а смотрит он на потолок, на стену с ковром, на комод и на буфет. Глаза чернеют от гнева (только что были светлыми), не знает, как скорее распрощаться с гостьей, которая, заметив темноту глаз, толкует по-своему: тоже любит. В суматохе собственных чувств она упускает, что ответа на её признание нет. Совсем ничего не сказал в ответ Никита, король её сердца…
Если бы не это их огромное семейное горе, которое случилось с мамой, то Валька бы тоже поступила на учёбу, не в институт, правда. А так – совсем неравные. Он сам сказал: «Из другой ты социальной категории». Такие, как она, по его мнению, должны, либо на заводах и фабриках, либо (если при капитализме) – в проститутки. И пожалел, что из неё проститутка, скорей всего, и не получится. Она смотрит на него, мечтая приблизить своё лицо к его голове, прикоснуться тихонько к волосам. Они особенные, к ним тянешься, сероватым и жёстким. Он похвалился: «Похожи на волчью шерсть». Один раз ей удалось уткнуться в них носом (хорошо пахнут). Вдыхать бы и вдыхать, да и закончить так земное существование… «Ты какая-то детская», – пробормотал он недовольно. Ещё бы, на вид школьница до сих пор.
Но школа у неё позади, как и поездка в морг. Не для медицинского урока, как у Никиты, а для урока жизни и смерти. Они с отцом остались наедине с космосом, с молчанием планет. Отец напился и говорит про маму: «”И оттого хулиганил и пьянствовал, что лучше тебя никого не видал”, а потому не хочется видеть никого из остальных людей земли». «Если бы парни всей Земли…» (Поёт и поёт радио). В морг поехала Валя смелая одна. Приезжает, звонит в дверь, на пороге тётка в рваном халате. Выслушав, не пропускает, а кричит в таинственную глубину безоконного помещения. С улицы и не сразу подумаешь, что этот поросший зеленью холмик большой, но не братской могилы, и есть корпус номер семь. «За покойником!..» На крик санитарки вышел медик, чем-то похожий на Олега, которого тогда ещё не знала: «Ты, девочка? Совершеннолетняя? Паспорт покажи» «Дома оставила я паспорт» «Приезжай с взрослыми». Так и не поверили, сколько ей лет. Но и теперь она также выглядит, если не накрашена (просто жуть: без косметики никуда).
Капуста тут как-то приходила ночевать со своим парнем. А для Вальки они привели юридического студента (внешне с Никитой ни в какое сравнение, а какой он в другом виде и не думала узнавать). Возмутился будущий юрист: «Ты, Лёвка (Капустову Левадией зовут), сдурела? Это ж малолетка, я пока не готов сесть за растление». «Валька, покажи паспорт этому законнику! Она меня на три месяца старше! Она в детстве менингитом переболела, и это отразилось на внешности положительно!» Но тот всё равно ушёл ни с чем: зачем он нужен? Валька и паспорт не стала доставать из-под белья в шкафу. А парень Капусты – бедный, не покровитель, с которым приходится ей спать в шикарном номере гостиницы «Спорт», где «день и ночь шумит прибой», как в самом настоящем «доме терпимости». Кто и кого и за что терпит? Если как с Никитой в эти две ночи, то понятно, но зато видела в полумраке его лицо, слышала его голос. Живя в небольшом, хоть и очень индустриальном городе, где все знали, кто его отец (начальник всего производства) и кто мама (директор музыкальной школы), Никита не мог легкомысленно общаться с девушками, потому-то одна из них и утопилась из-за немыслимой любви к нему.
