После увольнения с фабрики почувствовала Валька, будто её вытолкали из тесного трамвая, в котором дальше поехали все люди огромной страны, радуясь тесноте и теплу друг друга. Она, будто оставленная всеми на холодной, продуваемой ветрами остановке, осталась совсем одна. И вот сидит она холодным вечером, смотрит в зеркало. До предела накрасившись, курит последнюю в пачке сигарету, а денег нет. Выпускает дым облаками, в которых плывут лица красивых мужчин её мечты… Не сразу заметила, как вошла мама, и давай ругать (пришлось сигарету загасить). Укорила за то, что легко одета дочка среди зимы, что зря выступала на собрании в цехе и зря уволилась… В ответ Валька попросила маму, чтобы та, когда будет уходить, забрала её с собой; уйдёт Валя с мамой и коммунизм оставит недостроенным. Захотелось поскорей надеть курточку, видную издалека, такие же броские сапоги, и ехать на последние пять копеек к отцу (всем добрым соседкам и так должна, жадных обошла напрасно). Вышла Валя из дому, побрела, куда глаза глядят.
А глядели её глаза вдоль улицы имени Карла Либкнехта, мимо не менее центральной улицы имени Клары Цеткин, но вышла она на проспект имени дедушки Ленина (так в детстве называла девочка Валя вождя мирового пролетариата, почти не зная своих родных дедушек). Папиного папу расстреляли ни за что, в чём потом признались, мамин сам не показывался, спрятавшись в божественную веру, ласково пригласив жить за глухим забором в их сектантской сплочённой молитвами семье.
Особняк, где проживала Валька, где, можно сказать, родилась (отсюда увезли маму в роддом), отец называл «трущобой», но он, конечно, не прав. Трущобы бывают только в капиталистическом обществе угнетателей и угнетённых. В советской стране все равны: каждому по труду, зато от каждого только по способностям, а не как там – потогонная система. У нас в стране главные думы: «миру мир», «братство всех народов», «народ и партия едины!»
Размышляя так, Валька Родынцева, эта девочка не полных восемнадцати лет, оказалась на пороге кафе, расположенном в том же доме, где кафетерий. Кафетерий работал днём. Там Валя частенько съедала то булочку с кремом, то с марципаном, а то и булочку безо всего, если было очень мало денег. Вечером дверь в кафетерий была заперта, да и денег, даже девяти копеек на булочку безо всего в этот холодный вечер у неё не было. В кафе она ни разу не была. Только в ресторане один раз у тёти Люли. Отец считал, – нечего делать ребёнку в таких общественных пищеблоках. Это «Молодёжное» кафе было у неё на пути. Пробегая не раз мимо, взглядывала в его окна, тяготясь мимолётной досадой, что, кроме отражённой в стекле одинокой рябины, за тяжёлыми шторами ничего не видно. Ни самих счастливчиков, ни, тем более, вкусных блюд, ими поедаемых. Вечерами после закрытия кафетерия на это крыльцо она никогда раньше не поднималась, а тут будто привычно взлетела, и – к дверям, крепким, таинственным, отворившимся в тёплое людное помещение, откуда повеяло сытостью чьей-то весёлой жизни. Случайно сделав вид, что хочет пройти в дверь, будто при деньгах она и хотела бы поужинать, наткнулась Валя на однорукого вышибалу в синем халате, под которым имелся швейцарский, но, видать, бережно носимый им мундир. «Чего желаете?» – отстранил её одной своей рукой.
Шёл снег с ледяными иголками, на крыльце в дерматиновой короткой юбочке было прохладно, но из тепла появился парень, такой красивый, копия – Ален Делон из фильма «Рокко и его братья». Как хозяин этого вечера, этой жизни, на пороге которой дрожала Валька Родынцева, имея растерянный вид маленькой жертвы, этот «Ален Делон» пригласил: «Чё, не пускают, пошли к нам» и протолкнул её в тепло и музыку мимо отступившего швейцара. Очутившись за столом, за которым сидело несколько парней (ни одной девушки), испугалась, готовая мчаться к отцу, ехать троллейбусом на последние гроши, а в автобусе (пересадка) – зайцем. Парни засмеялись, поглядев на Вальку, отказавшуюся от вина. Но лангет, заказанный красивым парнем, съела (он ещё заказал для неё компот). Думала: как расплачиваться? Но утешила себя тем, что в советской стране человек человеку друг, и она в понедельник отдаст рубль шестьдесят. Подошла официантка, чем-то похожая на тётю Люлю. Пьяно хохочущие парни стали бросать на середину стола мелочь, приговаривая: «А это от меня за «лангет плюс компот». Вальке делалось всё страшней, будто перенеслась она в капиталистический жестокий мир насилия.
