— Создание межмировой платформы. Обитаемого места, где можно передвигаться по коридорам и ходить в другие миры как в соседние комнаты.
— Что ж, в таком случае вы сумели сотворить место, где заходят в комнаты, а оказываются совершенно непонятно где.
Атрант покачал головой.
— Это уже пустяки, рутинное дело. Просто вопрос правильного расположения зеркал. Главное — принцип, и он работает. Именно так можно попасть в Чертоги Правосудия и в замок в Домовом. Платформа работает.
— Хорошо, я вам верю. Она работает. И?
— Всю свою жизнь. Более трех с половиной тысяч лет посвятил я этому. Это в сто раз больше, чем вы живете на свете.
Я не стал ни поправлять его подсчеты, ни подмечать, что теперь-то понятно, почему зеркала у него неправильно расположены. Просто сказал:
— Что ж, пусть так. Но это не объясняет…
— Три. Тысячи. Пятьсот. Лет. И после всего этого — она, моя собственная дочь, получит всю славу.
— Но ведь она решила задачу, не так ли?
— Нет! Ее решил я! Это я организовал, чтобы она родилась в Чертогах! Это была моя идея! Я устроил, чтобы она получила силу, способность ходить между мирами, неся с собой реальность, словно кусок нити, привязать в одном месте и перенести в другое. Дом Валлисты учредил премию. Премию за величайшую разработку, за сооружение того, что никто более не способен был построить. И за все время существования Дома эта премия…
— А вы сжульничали, чтобы ее получить?
Он фыркнул как щенок.
— Это не жульничество. Я выстроил вещи такими, какими им надлежало быть.
— Отлично. Вы получили эту грамоту в золотой рамочке, — кивнул я, — уверен, будь я атирой, я бы вас понял, а будь я валлистой, даже позавидовал бы. Но я всего лишь простой скромный выходец с Востока, поэтому спрошу: ну и что?
— Ну и что? Ну и что? Вы что, меня не слышали?
— Я вас отлично слышал. Вас озарило идеей выковать из собственной дочери инструмент, и у вас получилось, и вас теперь волнует только то, чье имя впишут в исторические хроники. Я вас отлично слышал, просто не поверил. Что же это за никчемный набор кожи и костей, который беспокоится об этом больше, чем о собственной дочери? Я уж молчу о вашей жене: ей ведь тоже пришлось умереть ради светлой идеи. В силу причин, которые вас совершенно не касаются, я могу видеться со своим сыном лишь раз в месяц. Иногда — раз в неделю, если мне улыбается судьба. И это лучшие дни в моей жизни. Да, я готов принять, что для кого-то, возможно, семья — не главное. Пусть. Но вы убили собственную дочь, а теперь пытаетесь стереть саму память о том, что она… знаете, вы, наверное, самое отвратительное и никчемное драгаэрянское отродье, какое я когда-либо видел, а ведь я убил немало таких гадов, и все они этого заслуживали. Право, я впечатлен.
С тем же успехом я мог бы и не расходовать дыхания, потому что все, что он на это ответил, было:
— Нет смысла пытаться заставить вас понять.
— Вы правы, — согласился я, — никакого смысла.
— И что вы собираетесь делать теперь?
— Вернусь домой, найду место, где дают приют выходцам с Востока, и буду несколько часов кряду принимать ванну, смывая вашу мерзость со своей души.
На это он достойного ответа подобрать не сумел и просто изобразил отвращение.
— Но ведь и это еще не все. Вы запечатали особняк. Никто не может ни войти, ни выйти. Вы держите всех своих слуг в прошлом, где им не с кем говорить, оставив лишь троих, да еще вашу ручную танцовщицу, которая для вас слишком хороша. И вы запечатали двери, чтобы они не смогли уйти. Вот только я вошел, и вы никогда не сможете узнать, что случилось.
— Тетия…
— С ней все будет в порядке, — пообещал я. — А вот на ваш счет я не уверен.
— Делайте что пожелаете, — отозвался он. — Особняк стоит и будет стоять. Я добился того, чего никто прежде не мог.
— Да, — согласился я, — этого вы добились. Именно поэтому я сейчас стою тут и размышляю, убить вас или не стоит того.
Читатель, я убил его. Знаю, я сказал, что мог бы оставить его в живых — но вот именно что "мог бы". Тогда я еще не решил. За меня все решило его угрюмое торжество.
Он выглядел более оскорбленным, нежели испуганным. Наверное, даже хотел сказать что-то еще, но я уже воткнул кинжал в его левый глаз и повернул, и издаваемые им звуки значили не больше, чем полученная обманом премия. Он перестал дергаться, и я оставил его гнить и разлагаться в его же покоях. Конечно, его могут и убрать куда-нибудь, если сочтут нужным. Но насколько знаю я, Атрант так и остался сидеть в том кресле, с моим кинжалом в глазнице и осуждающе поджатыми губами.
