Подыскивая себе работу, Стаховский столкнулся с вопросом интеграции инвалидов в нашу жизнь. Толкуют об этом много и часто, нынче это модная тема, давят на жалость и сознательность граждан и чиновников, приводят в пример тех, кто справился с проблемой и сумел нормально встроиться в общество. Да только все это так – пшик, болтовня в эфире. Нормально интегрироваться в жизнь способны лишь единицы, те, кто обладает устойчивой психикой, достаточным характером, упорством и желанием жить насыщенной и полной жизнью, то есть люди сильные, целеустремленные. И еще те, у кого имеются приличные средства для максимального улучшения своей инвалидной действительности.
А остальные… Вот вы часто видите и встречаете в городе инвалидов-колясочников? Даже не припомните, когда это было и было ли вообще? И это не потому, что они не существуют в природе или их очень мало, а потому, что для полноценной жизни в социуме у инвалидов нет условий.
Например, метро. Какие варианты? Да, сейчас на некоторых станциях сделаны лифты. Вопрос на засыпку – лифт куда? Ответ – в холл станции, когда в нее ведут ступеньки, а дальше большой привет – эскалатор. Пробовали преодолеть его на инвалидной коляске? Мамы с младенцами в колясках, наверное, лучше остальных поймут, о чем речь.
Большинство людей живут в типовых домах, в которых узкие лестничные пролеты и лифты-коробочки метр на полтора, туда и детские-то коляски с трудом помещаются, а уж инвалидные… А такси, автобусы, маршрутки, магазины, фитнес-центры и так далее, так далее.
Одним словом, темка такая, хреновенькая.
Но, вообще-то, не о ней в целом, а об одном из частных моментов. Для того чтобы инвалиду разрешили работать в сфере услуг, связанных с дошкольным и школьным образованием, он должен пройти что-то вроде психологической экспертизы. Не, не подумайте, что преподавателем, никто не пустит инвалида-колясочника преподавать в школе. Не потому, что запрещено, а такая вот негласная договоренность, чтобы не травмировать психику детей, кроме, пожалуй, инклюзивных школ.
Да, собственно, Стаховского интересовал иной образовательный аспект. Одной из сфер его новой деятельности стало сотрудничество с неким Центром развития для детей-инвалидов, для которых Ян, с группой единомышленников из числа родителей таких вот деток, профессионалов в медицинской области и во всем, что связанно со спецификой этой проблемы, создавали специальные компьютерные игры, развивающие мышление, сознание, когнитивные навыки, реакции, увеличивая работу нейронных связей в мозгу.
Такое непростое, очень интересное и, главное, важное направление.
Вот на этом месте и случился затык. Для того чтобы получить разрешение на работу в данном виде деятельности, Стаховский обязан был предоставить справку от психиатра о своем замечательно здоровом состоянии психики. И Министерство образования направило его к своему конкретному специалисту.
Бог знает, чем руководствовались, назначая этого человека на эту должность, только нервы он Яну вымотал изрядно. Прогнав вопросами по всяким специальным тестам, психиатр принялся вести со Стаховским задушевные беседы, пытаясь вызнать у того, насколько глубоко его депрессивное состояние. Когда Ян понял, о чем толкует доктор в весьма завуалированном виде, то по наивности своей начал было разуверять специалиста:
– Я не страдаю синдромом «сбитого летчика» и не испытываю душевных терзаний и страданий, на которых был бы сосредоточен, – спокойно описывал свое восприятие случившегося с ним несчастья Стаховский. – Понятно, что потеря ног и ограничение в движении было потрясением, но я достаточно быстро справился с ним. Конечно, я мог бы спокойно прожить без такого жизненного опыта и потери конечностей, но что случилось, то случилось. Я не переживал ощущения, что жизнь закончена, что я жертва обстоятельств, не испытывал предсуицидальной безысходности, о которой вы спрашиваете уже не первый раз, и желания самоубиваться о стену или каким-то иным образом кончать свою жизнь не возникало у меня ни разу. Даже намеком.
Вот лучше бы он промолчал. А еще лучше «чистосердечно» признался бы, что да, страдает-таки душевно, а как же, печалится, подтвердил бы про накатывающую временами безысходность, на которой так настаивал психиатр недоделанный, открылся бы, что даже поплакивает иногда в одиночестве. И этот, сука, доктор провел бы с ним положенные пять-десять сеансов психиатрической помощи и отпустил бы с богом и «честно добытой» справкой, зажатой в потном кулачке.
Но этот хренов «специалист» был глубоко убежден в том, что человек, переживший ужас несчастного случая, сделавшего его инвалидом, по определению не может радоваться жизни, излучать оптимизм и спокойно строить планы на будущее. Как говорится: «не в его смену». А посему, раз не может такого быть, то требуется докопаться до истинного состояния психики пациента, которое тот умело скрывает под обманчивым оптимизмом.
Вот он нервы помотал Яну…
Как там у классика? «Иной все сделает для твоего счастья, при условии, что ты останешься несчастным». Вот где-то так.
