он умеет.АНТВЕРПЕННОЯБРЬ 1885-ФЕВРАЛЬ 188628 ноября 1885 г. Винсент прибывает в Антверпен и впервые по-настоящемузнакомится с художественной жизнью большого города. Он подолгу пропадает в музеях,записывается студентом антверпенской Академии художеств, а вечерами посещает урокирисования с обнаженной модели в частной школе около Большого рынка и в ателье на улицеРейндерс. Но Винсент очень скоро убеждается, что не может продвинуться вперед,оставаясь студентом Академии. 28 февраля 1886 г. он покидает Антверпен и едет в Париж, кТео.За три месяца пребывания в Антверпене Винсент создает 12 картин (среди них дваавтопортрета, которые положили начало огромной серии собственных изображенийхудожника) и 40 рисунков (преимущественно штудии обнаженной модели и пейзажи).437 Суббота, вечеромХочу поделиться с тобой некоторыми впечатлениями от Антверпена. Сегодня утром подпроливным дождем я проделал основательнейшую прогулку с целью получить свои вещи втаможне. Пакгаузы и склады на набережных – великолепны.Я уже несколько раз исходил доки и набережные во всех направлениях. После песков,пустошей и тихой деревни, где меня долгое время окружали мир и покой, контраст особенноразителен. Непостижимая путаница! Одним из любимых словечек Гонкура было: «Вечнаяяпонщина». Так вот, эти доки – великолепная японщина, фантастическая, своеобразная,неслыханная; по крайней мере мне так кажется.Мне хотелось бы как-нибудь побродить с тобой здесь, чтобы выяснить, одинаково ли мысмотрим на вещи. Тут можно делать все – виды города, фигуры различного характера,корабли, воду, небо тончайшего серого цвета и, главное, японщину. Я хочу сказать, что фигурыздесь постоянно в действии, что видишь их в самом причудливом окружении; тут всефантастично и каждую минуту возникают интересные контрасты.Вот пример.Белая лошадь в грязи на фоне старых закопченных складов, в закоулке, где сваленыкипы товаров, прикрытые брезентом. Совсем просто, но какой эффект белого и черного!Вот другой. Из окна элегантного английского бара видишь страшнейшую грязь икорабль, с которого гиганты-грузчики или экзотические матросы выгружают такиесоблазнительные товары, как, например, кожи и буйволовы рога; у окна, глядя на это или начто-то другое, стоит очень изящная, очень белокурая девушка англичанка. Интерьер выдержанв одном тоне с фигурой, а светом служит серебристое небо, простертое над всей этой грязью ибуйволовыми рогами, – опять-таки серия довольно резких контрастов.Или вот фламандские матросы с неправдоподобно здоровыми лицами и широкимиплечами, крепкие, коренастые, настоящие антверпенцы; они стоят, едят ракушки, пьют пиво,вокруг шум и суета, и вдруг новый контраст: хрупкая фигурка в черном, с крохотнымиприжатыми к телу ручками, бесшумно скользящая вдоль серых стен. В рамке иссиня-черныхволос – овальное личико. Какое оно – коричневое, оранжево-коричневое? Не знаю. Намгновение она поднимает ресницы, и ты ловишь беглый косой взгляд иссиня-черных глаз. Этокитайская девушка, загадочная, тихая, как мышка, маленькая и неприметная, как клоп. Что законтраст с группой фламандцев, поедающих ракушки!А вот еще один – ты идешь узенькой улочкой между невероятно высокими домами,складами и сараями.Ниже, вдоль улицы, расположены публичные дома для матросов всех национальностей,где можно встретить соответствующие мужские и женские типы. Там же лавки, где продаетсясъестное и одежда для моряков, – яркие, живописные и переполненные народом.Улица эта длинная, на ней каждую минуту видишь что-нибудь характерное, а повременам, когда народу особенно много, толпа ведет себя разнузданней, чем где бы то ни было.Например, ты идешь себе, спокойно поглядывая по сторонам, как вдруг поднимаетсяневероятный гам. Среди бела дня девки выбрасывают из борделя на улицу матроса, за которымгонятся разъяренный парень и целый хвост проституток. Матрос явно трусит – я, по крайнеймере, видел, как он перелез через груду мешков и скрылся в окне склада.А если ты сыт всей этой сумятицей, тогда пройди мимо причалов, где швартуютсягарвичские и гаврские пароходы, выберись из города – и перед тобой откроется бесконечныйпростор безлюдных, ровных, наполовину затопленных водою, беспредельно тоскливых, серыхлугов, качающиеся сухие камыши, тина, река с одинокой маленькой черной лодкой, вода –серая на переднем плане, небо, туманное, холодное, серое и тихое, как пустыня…Иногда встречаешь пышущую здоровьем девушку, которая кажется тебе честной,простой, веселой, а затем опять видишь такое хитрое и фальшивое лицо, что пугаешься его, какгиены. Не говорю уж о лицах, изрытых оспой, цвета вареных креветок, с бледно-серымиглазами, без бровей и с редкими, прилизанными волосиками цвета настоящей свиной щетиныили немножко желтее – шведские или датские типы. Здесь было бы недурно поработать, нокак и где? Ведь тут мгновенно можешь попасть в переделку.Тем не менее я исходил порядочное число улиц и улочек без всяких приключений, апорою даже сидел и весьма оживленно болтал с разными девицами, которые, видимо,принимали меня за моряка.Очень возможно, что я сумею раздобыть хорошие модели, если займусь писаниемпортретов…У меня вполне сносное помещение для работы, особенно теперь, когда я развесил постенам множество маленьких японских гравюр, которые весьма меня забавляют. Ты ведьзнаешь эти маленькие женские фигурки в садиках или на берегу, всадников, цветы, узловатыетерновые веточки.Я рад, что уехал из дому, и надеюсь, что зимой не стану сидеть сложа руки.438 note 27На прошлой неделе я написал еще три этюда: первый – задворки старых домов,которые видны из моего окна, два другие – виды парка. Один из них я выставил у торговцакартинами. Двум другим торговцам я отдал на комиссию то, что привез с собой из деревни. Учетвертого я смогу выставить вид набережной, как только погода позволит мне написать ее; уэтого торговца уже есть один вид мола, рядом с которым он не прочь выставить еще один. Отэтого же торговца я получил адрес магазина, где, по его словам, меня хорошо примут…Вся эта беготня, поиски нужных людей и, как всегда, охота за моделями отняли у менямного времени. Добывать модели особенно трудно, но я находил их в других местах, найду издесь. На завтра я уговорился с великолепным стариком, но придет ли он? Сегодня получилзаказанные краски, которые мне выслали из Эйндховена, и уплатил за них больше пятидесятифранков.Тяжело, страшно тяжело работать, когда ничего не продаешь и платишь за краски изтого, чего, как тщательно ни рассчитывай деньги, буквально еле-еле хватает на еду, питье ижилье. А тут еще нужны модели! Ну, да что поделаешь! А все-таки шансы у меня есть, и даженемалые, потому что сейчас здесь работает сравнительно немного художников. По-моему, ихможно за это винить только наполовину (наполовину они все-таки виноваты), так как погодаиногда бывает чересчур суровой.Подумать только! На строительство государственного музея и пр. тратятся сотни тысячгульденов, а художники тем временем подыхают с голоду…Как видишь, я не сижу сложа руки; но я не могу достаточно убедительно объяснить тебе,как трудно постоянно быть a court d'argent. 1l В стесненных обстоятельствах (франц.).Моя главная надежда – фигура: ее пишут сравнительно немногие, и я долженухватиться за эту возможность…Я чувствую, что у меня хватит сил кое-что сделать, я вижу, что мои работывыдерживают сравнение с работами других, и это вновь пробуждает во мне страстное желаниетрудиться: за последнее время, находясь в деревне, я уже начал сомневаться в себе, так какзаметил, что Портье, видимо, не интересуется больше моими произведениями.Будь я состоятельнее, я мог бы писать больше, но производительность моя, увы, зависитот кошелька.Есть у меня еще один замысел, который я надеюсь осуществить, – это нечто вродевывесок. Например, для торговца рыбой – натюрморт с рыбами; то же самое для торговцевцветами, для зеленщиков, для ресторанов…Напиши мне снова, если будет время. Конец месяца мне предстоит безусловно ужасный,если только ты еще чуточку не поможешь мне. От того, сумею ли я не сдать своих позиций,зависит очень многое.К тому же выглядеть голодным и оборванным мне просто нельзя. Напротив, чтобыоживить дело, у меня должен быть энергичный вид.439Хочу тебе только сообщить, что мне удалось найти модель. Я сделал две большиеголовы, как пробы для портретов: во-первых, старика, о котором писал тебе, – голова вродеГюго; во-вторых, этюд женщины.В женском портрете я использовал для тела более светлые тона – белый, подцвеченныйкармином, киноварью, желтым, и серовато-желтый фон, от которого лицо отделено лишьчерными волосами. В одежде – лиловые тона.Рубенс безусловно производит на меня сильное впечатление; я считаю, что онзамечательный рисовальщик – я имею в виду, прежде всего, рисунок голов и рук.Я совершенно восхищен его манерой рисовать линии лица мазками чистого красногоили моделировать пальцы рук мазками такого же рода…Именно из-за Рубенса я ищу сейчас белокурую модель. Но ты не должен сердиться, еслия скажу тебе, что в этом месяце мне не свести концы с концами.Я купил еще красок и два новых сорта кистей для рисования, которые мне очень по рукеи которыми я могу работать более точно.Кроме того, два холста, которые я привез с собой, оказались малы для голов, потому чтопри употреблении новых красок мне нужно больше места для окружения. Все это вместе взятоеплюс модели разоряет меня. Пишу тебе об этих вещах так настоятельно потому, что, теряявремя, теряешь вдвойне…Что еще сказать тебе? Ах да, я видел два собрания современных картин…Многие я нахожу очень красивыми, и тут я имею в виду, прежде всего, работыколористов или тех, кто пытается таковыми быть, кто ищет повсюду светлые, перламутровыесочетания. Но, на мой взгляд, это не всегда настоящее; это слишком жеманно, и я предпочитаювидеть простой мазок и менее аффектированный, менее сложный цвет, одним словом, большепростоты, мудрой простоты, которая не боится смелой техники. Рубенса я нахожу красивымименно потому, что у него такая бесхитростная манера, именно потому, что он работаетпростейшими средствами…Что касается картин, то больше всего меня занимают «Мальчик рыбак» Франса Хальса,«Саския» Рембрандта, ряд улыбающихся или плачущих лиц Рубенса.Ах, если уж картина должна быть написана, то почему не просто? Присматриваясь креальной жизни, я прихожу к тому же выводу. Видя людей на улице, я часто думаю, чтослужанки гораздо интереснее и красивее дам, рабочие интереснее господ. В простых девушкахи парнях я нахожу силу и жизнь, и тот, кто хочет выразить эти качества с соответствующейхарактерностью, должен писать твердым мазком, прибегая к простой технике.Вотерс понимал это, по крайней мере, понимал раньше; говорю «раньше» потому, что досих пор я не видел здесь ни одной его работы.Делакруа я тоже нахожу прекрасным, прежде всего потому, что он дает нам ощутитьжизнь вещей, их выражение и движение, потому, что он полный хозяин своих красок.А вот в подавляющем большинстве хороших вещей, которые я видел и которыми дажевосхищаюсь, очень часто наличествует слишком много краски.В настоящее время я все больше приучаю себя разговаривать во время сеанса смоделями, чтобы лица их сохраняли одушевление. Я нашел одну женщину – теперь она ужестаруха, – которая в свое время жила в Париже и подыскивала модели многим художникам:Шефферу, Гижу, Делакруа и еще одному, писавшему «Фрину».Сейчас она прачка, знает множество женщин и, как уверяет, всегда может подобрать мнекого-нибудь.У нас шел снег. Сегодня утром город под снегом был просто великолепен; группылюдей, убиравших улицы, тоже замечательны…Что касается торговли картинами, то, как я уже писал тебе, торговцы жалуются на misereouverte. 1 И все же я считаю, что сделать еще можно многое.1 Неприкрытую нищету (франц.).Приведу хотя бы такой пример – почему ни в кафе, ни в ресторанах, ни в кафешантанахне видно картин, по крайней мере почти не видно? И как это противоестественно! Почему там,в отличие от времен Фейта, Хондекутера и многих других, не вешают такие великолепныедекорации, как натюрморты?Почему, раз всюду хотят девушек, не вешать там женские портреты? Я понимаю, чтодля таких целей надо работать дешево, но ведь картины и можно делать сравнительно дешево.Вздувание цен гибельно для торговли предметами искусства и в конечном счете не приведет еени к чему хорошему…Мне бросилось в глаза, что здесь много фотографов; они, в общем, такие же, как везде, идела у них, по-видимому, хватает.Но фотография – это всегда неизменно условные глаза, носы, рты, восковые, гладкие,холодные. В них всегда есть что-то мертвенное.А вот живописные портреты живут собственной жизнью, исходят непосредственно издуши художника, чего не может дать никакая машина. Чем больше видишь фотографий, темяснее это становится.440Сегодня я в первый раз почувствовал, что выдохся. Я написал вид Стеена * и понеспоказать его некоторым торговцам. Двух из них не оказалось дома, третьему он не понравился,а четвертый лишь горько посетовал, что за последние недели буквально ни один человек незаглянул к нему в магазин. В общем, результаты не слишком отрадные, особенно когда наулице сыро и пасмурно, а ты разменял последний пятифранковик и не знаешь, как дотянуть доконца оставшихся двух недель.Ну, да ладно. Постарайся как-нибудь продержать меня на плаву эти две недели, потомучто я хочу написать еще несколько фигур…Я не продвинусь вперед, если мне придется тратить на краски больше, чем я получаю. Аполучаю я нисколько, буквально нисколько не больше того, что получал много лет назад, в тузиму в Брюсселе. Тогда у меня было на пятьдесят франков в месяц меньше, но ведь живописьстоит мне гораздо больше пятидесяти франков, причем платить надо наличными.Я не чувствую слабости, пока пишу, но вынужденные перерывы все больше удручаютменя.Когда я не могу работать и двигаться вперед, я ужасно огорчаюсь, и вынужденноебездействие прямо-таки душит меня.Знаешь ли ты, например, что за все время пребывания здесь я только три раза елгорячую пищу, а остальное время сидел на хлебе? Таким путем становишься вегетарианцем вбольшей степени, чем это полезно человеку. Особенно если вспомнить, что то же самое целыхполгода происходило в Нюэнене, хотя даже такой ценой я не сумел оплатить счет за краски.Живопись стоит дорого, а писать надо много. Одна модель вроде как обещала мнепозировать для портрета, и я попытаюсь этим воспользоваться.Никак не могу понять, почему такие люди, как, например, Портье или Серре, если ужони не могут продать ни одной из моих вещей, не попробуют по крайней мере достать мнекакую-нибудь работу.441 note 28Сегодня опять писал голову модели, которой, однако, не смог уплатить; но уж раз мнеудалось заполучить ее, я воспользовался случаем. Затем я твердо уговорился с однимчеловеком, что напишу его портрет, а в обмен получу право написать два этюда для себя. Но ядолжен сказать тебе, что окончательно обанкротился: на остаток от пяти франков я вынужденбыл купить два холста для двух этих портретов, а к тому же прачка только что принесла чистоебелье, так что в данный момент у меня осталось лишь несколько сантимов. Настоятельнопрошу, но медли с ответом и, ради бога, пришли мне хоть столько, сколько можешь уделить –я буквально голодаю.Если мне удастся сделать примерно пятьдесят голов, у меня будет какой-то шансполучить работу; я попытаюсь, в частности, устроиться к фотографу – дело, которым я хотелбы заниматься отнюдь не постоянно, а только в случае крайней нужды. У фотографов здесь, по-видимому, хватает работы, а в их ателье можно найти и живописные портреты, которые явнопредставляют собой раскрашенные фотографии, что, конечно, слабо и банально на взглядкаждого, кто мало-мальски разбирается в живописи.Так вот мне представляется, что можно получить гораздо лучший колорит, еслиработать над подцветкой фотографии по этюдам, написанным непосредственно с натуры.Это, по крайней мере, хоть какая-то возможность что-нибудь заработать…Я показывал мой вид Стеена еще одному торговцу, которому понравились тон и цвет; ксожалению, он был страшно занят инвентаризацией, к тому же у него очень маленькоепомещение; тем не менее он просил меня зайти к нему после Нового года. Такая вещица как разподходит для иностранцев, которые хотели бы увезти с собой что-нибудь на память обАнтверпене; поэтому я напишу еще несколько этюдов в том же роде. Вчера, в частности, ясделал несколько рисунков с видом собора, прямо на месте…Но я предпочитаю писать глаза людей, а не соборы, как бы торжественно и импозантнони выглядели последние: человеческая душа, пусть даже душа несчастного нищего или уличнойдевчонки, на мой взгляд, гораздо интереснее.Я твердо уверен в одном – ничто так непосредственно не способствует успеху, какработа с модели. Конечно, оплачивать их очень неприятно, но ведь мы живем в такое время,когда многое зависит от энергии; следовательно, для того, чтобы на картины нашелсяпокупатель, они тоже должны быть энергичными…Настоящее наслаждение работать кистями высшего сорта, иметь в достатке кобальт,кармин, ярко-желтый и киноварь хорошего качества.Самые дорогие краски иногда бывают самыми выгодными, особенно кобальт:восхитительные тона, которые можно получить с его помощью, не сравнимы ни с одной другойсиней краской.Конечно, качество краски еще не определяет успеха картины в целом, но оно придает ейжизнь…Мне вдруг пришло в голову, что если ты рано или поздно решишь основать свое дело(независимо от Гупиля), Антверпен может оказаться тем местом, где, располагая хорошимивыставочными витринами, нетрудно делать выгодные дела: здешние фирмы ничего не смыслятв оформлении витрин.Кроме того, отсюда сравнительно проще ездить в Англию. Система торговли картинамиустарела и покрылась плесенью… Необходимо ее обновить; старые методы ведения дел большене годятся. Цены, публика – все требует обновления. Дешевые работы для народа – вотбудущее живописи, потому что теперешние любители искусства, видимо, все больше заходят втупик и черствеют. Так-то.Когда человек начинает дело, уже имея капитал, он часто добивается лишь того, чтотеряет все, включая мужество и энергию, в то время как, начав без гроша, он мог бы выработатьв себе твердость и решительность.442 [28 декабря 1885}Как только я получил деньги, я пригласил красивую модель и написал голову внатуральную величину. Она совсем светлая, если не считать черных волос; голова сама по себепросто помещена на фоне, которому я попытался придать золотое мерцание света.Вот тебе моя цветовая гамма: телесный тон, на шее немножко бронзоватый, иссиня-черные волосы (черный я вынужден был составить из кармина с прусской синей), на блузке –тусклый белый; фон – светло-желтый, много светлее, чем белый. В иссиня-черных волосахпунцовая нота, вторая такая же нота – пунцовая ленточка на тусклом белом.Это девушка из кафешантана, и все-таки у нее то выражение, которое я искал –довольно Ecce-Homo-подобное.Но так как я хочу быть правдивым именно в выражении, что бы я сам при этом нидумал, то я попытался выразить портретом следующее.Когда эта модель пришла ко мне, по ней было видно, что она была очень занятапоследние несколько ночей. Девушка сказала мне нечто очень характерное: «Шампанское меняне веселит – мне от него становится грустно».Так я узнал то, что хотел; а затем я попытался выразить нечто сладострастное и в то жевремя душераздирающее…Против таких моделей нельзя ничего возразить даже с самой высокой художественнойточки зрения: изображать человека было задачей старого итальянского искусства, это делалМилле и делает Бретон.Весь вопрос в том, с чего начинаешь – с души или с платья; в том, служит ли формавешалкой для лент и бантов или средством передачи впечатления и чувства; в том,действительно ли ты моделируешь ради моделирования, или потому что это так бесконечнокрасиво само по себе.Первое обстоятельство второстепенно, а вот два последних непременное условиевысокого искусства.Меня очень порадовало, что позировавшая мне девушка захотела иметь свой портретмоей работы – такой же, как я сделал для себя. И она пообещала, что, как только сможет,позволит мне написать ее в костюме танцовщицы и сделать этот этюд у нее дома. В данныймомент это неосуществимо, потому что хозяин кафе, где она работает, возражает против того,чтобы она позировала…В последние дни мысли мои все время заняты Рембрандтом и Хальсом, но не потому,что я вижу много их картин, а потому, что среди здешних жителей попадается много таких, чьитипы напоминают мне эпоху, когда жили эти художники.Я продолжаю часто посещать народные балы, чтобы наблюдать головы женщин,матросов и солдат. Плати 20-30 сантимов за вход, закажи стакан пива (спиртного тампотребляют мало) и можешь развлекаться хоть целый вечер; я, во всяком случае, развлекаюсь,глядя, как веселятся эти люди…Я заметил, что в результате недоедания у меня пропал аппетит; когда я получил от тебяденьги, я не мог есть – не варил желудок; но я постараюсь, чтобы все снова пришло в порядок.Это, однако, не мешает мне сохранять всю мою энергию и ясность мысли, когда я сижу заработой. Но работа на свежем воздухе мне уже не по плечу: я чувствую себя слишком слабымдля нее.Что поделаешь! Живопись такая штука, которая выматывает человека…Фигуры женщин из народа, которые я здесь вижу, производят на меня огромноевпечатление; я испытываю гораздо большее желание писать их, чем обладать ими, хотя, право,неплохо бы сочетать то и другое…Возможно, ты не поймешь меня, но это правда: когда я получаю деньги, мне большевсего хочется не наесться до отвала, хотя я давно уже пощусь, а поскорее взяться опять заживопись, и я немедленно начинаю охотиться за моделями, чем и продолжаю заниматься, дотех пор пока деньги не иссякнут…Здешние модели привлекают меня тем, что они резко отличаются от моих моделей вдеревне. А еще больше тем, что у них совершенно другой характер, и контраст их с прежнимимоделями наводит меня на новые мысли, особенно в том, что касается красок тела. И то, чего ядобился, работая над последней головой, хоть и не полностью удовлетворяет меня, но все жеотличает ее от прежних голов.Я знаю, ты достаточно ясно понимаешь, как необходимо быть правдивым; поэтому ямогу говорить с тобой откровенно.Если я пишу крестьянку, я хочу, чтобы она была крестьянкой; точно так же, когда япишу шлюху, я хочу придать ей выражение шлюхи.Вот почему на меня такое огромное впечатление произвела голова шлюхи у Рембрандта.Он передал ее загадочную улыбку бесконечно красиво и с серьезностью, которой обладаетлишь он, этот волшебник из волшебников.Это нечто новое для меня, и это именно то, к чему я стремлюсь. Это делал Мане, делалКурбе. Но ведь и у меня, черт побери, есть амбиция! К тому же я до мозга костей прониксябесконечной красотой анализа женской души у великих мастеров литературы – Золя, Доде,Гонкуров, Бальзака…Я страшно упрям, и меня больше не трогает то, что люди говорят обо мне и о моейработе. Здесь, видимо, очень трудно достать обнаженную модель; во всяком случае девушка,которую я писал, не согласилась.Судя по ходу дел, могу сказать лишь одно – мы подошли к тому, что теперь принятоназывать la fin du siecle; 1 женщины обладают таким же очарованием и фактически таким жебольшим влиянием, как во времена революции, и художник, не уделяющий им места в своемтворчестве, отрывается от жизни.l Концом века (франц.).443 note 29Колорит в картине то же, что энтузиазм в жизни, и попытаться сохранить его – вещьсовсем немаловажная.Я думаю в этом месяце сходить к Ферлату, директору здешней Академии, по поводумоделей; я собираюсь узнать, какие там условия и можно ли работать с обнаженной модели. Язахвачу с собой портрет и кое-какие рисунки. Мне бесконечно хочется получше изучитьобнаженную модель.444В том, что касается выражения человеческой скорби, Рубенс трогает меня меньше, чемкто-либо. Чтобы пояснить тебе свою мысль, скажу для начала, что даже самые его красивыеплачущие Магдалины или скорбящие богоматери неизменно напоминают мне красивуюплачущую проститутку, которая подцепила шанкр или переживает какую-нибудь сходную petitemisиre du la vie humaine. В своем роде они сделаны мастерски, но искать в них чего-то большегоне следует. Рубенс великолепен в воспроизведении обыденно красивой женщины. Но чтокасается выразительности, то здесь он не драматичен…И все же я восхищаюсь им, потому что он пытается и умеет выразить комбинациейкрасок веселость, безмятежность, горе, хотя фигуры его подчас бывают пустыми…Делакруа тоже пытался пробудить в людях веру в симфонию цвета. И пытался, можносказать, напрасно, если вспомнить, что чуть ли не каждый понимает под «хорошим цветом»правильность локального цвета, педантическую точность, к которой не стремились ниРембрандт, ни Милле, ни Делакруа, ни Мане, ни Курбе, ни Рубенс, ни Веронезе, словом,никто…Что мне еще сказать? Я испытываю все более сильное желание заново переделать моиэтюды фигур, переделать спокойно, не торопясь, без нервозной спешки. Я хочу настолькопродвинуться в изучении обнаженной натуры и строения фигуры, чтобы иметь возможностьработать по памяти…Во всяком случае, я намерен не возвращаться в деревню и хочу остаться в Антверпенееще на некоторое время; так будет лучше – здесь гораздо больше шансов найти людей,которые, возможно, заинтересуются моей работой. Я чувствую, что имею право рискнуть, ибо якое-что могу, а вся эта история тянется уже достаточно долго…На днях я впервые видел отрывок из новой книги Золя «Творчество», которая, как тызнаешь, печатается с продолжением в «Gil Blas». Полагаю, что, если этот роман получитраспространение среди художников, он может оказать на них очень хорошее воздействие.Отрывок, который я прочел, показался мне весьма правдивым.Со своей стороны добавлю, что для работы исключительно с натуры мне еще не хватаеткое-чего – легкости в композиции, знания фигуры, тем не менее думаю, что, в конце концов, несовсем напрасно корпел все эти годы. Я чувствую в себе определенную силу, потому что, гдебы я ни находился, у меня всегда одна цель – писать людей такими, какими я их вижу и знаю.Сказал импрессионизм свое последнее слово или нет, если уж держаться за термин«импрессионизм»? Я по-прежнему считаю, что в области фигурной живописи может появитьсямного новых художников, и чем дольше я над всем этим раздумываю, тем более нахожужелательным, чтобы в такое трудное время, как наше, художники видели спасение в глубокойпреданности высокому искусству. Ведь в жизни, действительно, существует и высокое инизкое; человек же – самое важное в ней, да и писать его, в сущности, тоже труднее всего…Сейчас я очень сильно похудел, одежда моя совершенно обтрепалась и пр. Однако япочему-то уверен, что мы пробьемся. Ты писал, что, если я заболею, нам станет еще хуже.Надеюсь, до этого не дойдет, но все-таки хотелось бы жить чуточку получше именно для того,чтобы предупредить болезнь.Подумать только, сколько людей живет, не имея ни малейшего представления о том, чтотакое горести, и пребывая в неизменном убеждении, что все оборачивается к лучшему, какбудто вокруг них никто не подыхает с голоду и не идет ко дну!Знаю, Тео, тебе тоже приходится трудно. Но твоя жизнь никогда не была такой тяжелой,как моя за последние десять или двенадцать лет. Не понимай меня превратно, когда я говорю,что вся эта история тянется, пожалуй, слишком долго. За ото время я научился многому, чего незнал раньше, передо мной открылись новые возможности, и я с полным основанием протестуюпротив того, что мною постоянно пренебрегают. Так неужели теперь, когда мне опятьзахотелось пожить некоторое время в городе, а затем, если удастся, поработать в чьей-нибудьмастерской в Париже, ты будешь препятствовать моим планам?Будь разумен и дай мне идти своим собственным путем. Повторяю: я не хочу ссоры и ненамерен ссориться, но я не позволю мешать мне в моем призвании. Да и что я смогу сделать вдеревне, уехав туда без денег на модели и краски? В деревне заработать деньги моим ремесломнет никакой, совершенно никакой возможности, в городе же такая возможность есть.445 note 30Хочу сообщить, что Ферлат посмотрел, наконец, мои работы. Увидев два пейзажа инатюрморт, которые я привез из деревни, он сказал: «Да, но это ко мне не относится». Когда жея показал ему два портрета, он объявил: «Вот это меняет дело. Раз это фигура, можетеприходить».Таким образом, завтра я начинаю заниматься в Академии по классу живописи. Крометого, я сговорился с Финком (это ученик Лейса, и я видел у него вещи, сделанные в манереЛейса – средневековые), что по вечерам буду рисовать античные гипсы…Затем мне нужно повидаться с двумя людьми, по поводу портретов. Что из этого выйдет
