что это поможет мне продвинуться вперед; я боюсь, что попаду в тупик, оставаясь здесь,
продолжая вращаться в прежнем кругу и делая прежние ошибки. Кроме того, полагаю, что и
тебе не повредит возможность возвращаться по вечерам домой, в собственную мастерскую.
Впрочем, я должен сказать о себе совершенно то же самое, что ты пишешь о себе: ты
разочаруешься во мне.
И все-таки надо объединяться: это поможет нам лучше понять друг друга…
Зиберт, преподаватель по классу рисования, который вначале разговаривал со мной так,
как я тебе писал, сегодня явно пытался затеять со мной ссору – вероятно, для того, чтобы
избавиться от меня; но у него ничего не вышло, потому что я сказал: «Зачем вы затеваете со
мной ссору? Я не хочу ссориться и во всяком случае не имею ни малейшего желания
противоречить вам; вы же просто нарочно хотите поссориться со мной»…
Он, видимо, никак не ожидал такого отпора и не нашел, что сказать; но в следующий раз
он, конечно, может взять верх.
А стоит за этим делом то, что у нас в классе обсуждают мои работы, и я однажды после
занятий сказал – не Зиберту, а кое-кому из воспитанников, – что их рисунки совершенно
неправильны…
При нужде я мог бы пройти курс рисования с античных гипсов и без преподавателя,
отправляясь, например, рисовать в Лувр. В случае необходимости я так и сделаю, хотя, конечно,
предпочел бы, чтобы мои работы поправляли, если только поправки не превращаются в
нарочитые придирки, лишенные какого-либо основания, кроме моей несколько своеобразной
манеры работать, которой я и отличаюсь от других…
То, что я рисую с гипсов, объясняется желанием «ne pas prendre par le contour, mais
prendre par le milieu»; я еще не овладел таким методом, но чувствую его все больше и
несомненно буду продолжать в том же духе: это очень интересно…
В наше время есть так много интересного, особенно если предположить, что мы еще
станем очевидцами начала гибели нынешнего общественного строя.
Нашей эпохе присуща та же бесконечная поэтичность, которая есть в осени или в закате
солнца, когда становится особенно ясно, что в природе имеет место некое таинственное
развитие. И в искусстве, если угодно, после Делакруа, Коро, Милле, Дюпре, Тройона, Бретона,
Руссо и Добиньи тоже намечается декаданс. Que soit! Но декаданс этот исполнен такого
очарования, что мы все еще можем ожидать появления поразительно красивых вещей, которые,
впрочем, каждый день и делаются…
Меня не удивит, если, свыкнувшись с мыслью о нашей совместной жизни, ты будешь
все больше удивляться тому, что на протяжении целых десяти лет мы так мало находились
вместе. Но теперь с этим покончено, и я от всего сердца надеюсь, что больше так не будет.
451
Мы должны преисполниться воодушевления и выбросить за борт все сомнения, а также
известное недоверие к себе.
Хочешь знать, на каком фундаменте можно строить, сохраняя душевный покой даже
тогда, когда ты одинок, никем не понят и утратил всякую надежду добиться материального
благополучия?
Этот фундамент – вера, которая остается у тебя при любых условиях, инстинктивное
ощущение того, что уже происходят огромные перемены и что скоро переменится все.
Мы живем в последней четверти века, который, как и предыдущий, завершится
грандиозной революцией. Но даже предположив, что мы оба увидим ее начало в конце нашей
жизни, мы, конечно, все равно не доживем до лучших времен, когда великая буря очистит
воздух и обновит все общество. Хорошо уже и то, что мы не дали одурманить себя фальшью
нашего времени и в его нездоровой гнетущей духоте увидели признак надвигающейся грозы.
Надо говорить так: нас еще гнетет удушливый зной, но грядущие поколения уже смогут дышать
свободнее. В это с наивностью взрослых детей верят даже Золя и Гонкуры, суровейшие
аналитики, чьи диагнозы так беспощадны и так точны.
Те, которых ты упоминал – Тургенев и Доде, – тоже работают не без цели, тоже не
отказываются заглянуть вперед. Но все они, и с полным основанием, избегают утопических
предсказаний и в какой-то мере являются пессимистами, ибо, анализируя историю нашего века,
с ужасом видишь, что даже самая благородная революция порою ни к чему не приводит.
Но одно то, что тебе не надо вечно оставаться наедине со своими мыслями и чувствами,
то, что ты работаешь и думаешь вместе с другими людьми, – уже большая поддержка.
Благодаря ей можешь больше и чувствуешь себя неизмеримо счастливее.
Я уже давно хочу, чтобы именно так было между нами; уверен, что, оставшись в
одиночестве, ты быстро пришел бы в состояние подавленности, потому что времена теперь
невеселые, а значит, удовлетворение находишь только в работе.
Посылаю тебе упомянутый мной роман Гонкуров, прежде всего ради предисловия, в
котором кратко изложены цели и история их работы.
Ты увидишь, что эти люди, в сущности, не были счастливы, равно как Делакруа,
сказавший о себе: «Я совсем не был счастлив в том смысле, в каком понимал счастье прежде»…
Так же несчастливы были и последние дни старика Тургенева. Он тогда часто общался с
Доде. Эти восприимчивые, тонкие, проницательные, как женщины, и по-женски
