особенностями техники? Безусловно, нет. Возьми Коро, Добиньи, Дюпре, Милле или Израэльса
– людей, которые, несомненно, являются великими вождями. Их работа выходит за пределы
цвета; она так же отличается от работ всех этих господ изящных художников, как молитва или
хорошее стихотворение отличаются от ораторской тирады Нумы Руместана.
1 Высшее достижение (лат.).
Работать над техникой нужно постольку, поскольку ты должен уметь лучше, более
точно и более серьезно выражать то, что чувствуешь; и чем менее многословна твоя манера
выражения, тем лучше.
Что касается всего остального, то о нем не стоит беспокоиться. Почему я так говорю? Да
потому, что заметил, как неодобрительно ты иногда относишься ко многому такому в своей
собственной работе, что, на мой взгляд, решительно хорошо. По-моему, техника у тебя лучше,
чем, например, у Хавермана, потому что уже сейчас в твоем мазке есть нечто личное,
характерное, оправданное и сознательное, в то время как в работах Хавермана неизменно
присутствует условность, вечно напоминающая о мастерской и никогда о натуре.
Взять, к примеру, наброски, которые я у тебя видел: «Бедный маленький ткач» и
«Женщины Терсхелинга». Они проникают в самую суть вещей. А Хаверман вызывает у меня
только чувство неловкости и скуки.
Ты – я боюсь этого и поздравляю тебя с этим – тоже еще услышишь в будущем те же
самые упреки насчет твоей техники, не говоря уж об упреках по поводу твоих сюжетов и всего
прочего, услышишь даже, если твой мазок, который очень характерен уже сейчас, станет еще
более характерным.
Увы, мы живем не во времена Торе и Теофиля Готье; тем не менее существуют
любители искусства, которые искренне ценят написанные с чувством вещи.
Подумай сам, так ли уж мудро разглагольствовать о технике в наши дни. Но ты
возразишь, что это как раз то, чем занимаюсь я сам. Да, это действительно так, и я сожалею об
этом.
Что касается меня, то я намерен, даже когда буду гораздо лучше владеть кистью, чем
сейчас, настойчиво заявлять всем и каждому, что я не умею писать. Слышишь? Даже тогда,
когда я выработаю собственную манеру, более широкую и точную, чем та, которая характерна
для меня сейчас. Я нахожу замечательным то, что сказал Херкомер, открывая свою
собственную художественную школу для людей, которые уже умели писать: он настоятельно
просил своих учеников оказать ему любезность и писать не так, как пишет он, а соответственно
их собственным индивидуальностям. «Моя задача заключается в том, – сказал он, – чтобы
давать свободу индивидуальности, а не вербовать последователей теории Херкомера».
Львы не подражают друг другу.
В последнее время я много писал: сидящую девушку, наматывающую шпульки для
ткачей, и отдельно фигуру ткача.
Очень хочу, чтобы ты в самое ближайшее время посмотрел мои живописные этюды –
не потому, что я удовлетворен ими. а потому, что они, по-моему, убедят тебя в том, что я
безусловно набиваю себе руку; если же я говорю, что придаю сравнительно небольшое
значение технике, то делаю это не потому, что стремлюсь избежать труда или борьбы с
трудностями – мой метод совершенно не таков.
И еще я очень хочу, чтобы ты познакомился с этим уголком Брабанта, на мой взгляд,
куда более красивым, чем район Бреды. Сейчас он просто замечателен…
Раппард, я не люблю писать или рассуждать о технике вообще, хотя я с удовольствием
готов поспорить и с тобой и с любым другим художником о манере воплощения каждого из
моих замыслов и отнюдь не отрицаю практической пользы таких споров.
Однако последнее обстоятельство не опровергает мою первую мысль, которую я,
возможно, сформулировал недостаточно точно. Эта мысль – не могу подобрать нужных слов
– строится не на чем-то негативном, а, наоборот, на позитивном начале.
Это позитивное начало заключается в сознании того, что искусство есть нечто более
великое и высокое, чем наша собственная искусность, талант, познания; искусство есть нечто
такое, что создается не только человеческими руками, но и еще чем-то, что бьет ключом из
источника, скрытого у нас в душе; ловкость же и техническое мастерство в искусстве чем-то
напоминают мне фарисейство в религии.
Мои симпатии как в области литературы, так и в области живописи сильнейшим
образом привлекают те художники, которые руководствуются, прежде всего, порывом души.
Например, Израэльс очень искусен в технике, но так же искусен и Воллон; тем не менее
я предпочитаю Израэльса Воллону, потому что вижу в работах первого нечто большее и совсем
иное, чем мастерское изображение материала, нечто совсем отличное от светотени, нечто
совсем отличное от цвета, хотя это «нечто совсем отличное» раскрывается с помощью точной
передачи освещения, характера материала, цвета. Элиот также обладает этим особым
свойством, которое я в гораздо большей степени нахожу в работах Израэльса, чем в работах
Вол-лона; то же самое относится и к Диккенсу.
Объясняется ли это выбором сюжетов? Нет, потому что последний тоже не причина, а
следствие. И вот что, между прочим, я еще хочу добавить: Элиот – мастер выполнения, но
помимо этого она обладает другим признаком гения, признаком, о котором я сказал бы так:
