превозносит технику до небес?»Я спрашиваю тебя об этом именно потому, что знаю, как ты стремишься, повозможности, избегать «изящества, достигнутого в мастерской»,P 44 note 43Твое письмо относительно рисунков привело меня в восторг. Что же касается ткацкогостанка, то этюд этого аппарата действительно от начала до конца сделан на месте, и это былатяжелая работа, поскольку сидеть приходилось близко к нему и было очень трудно определятьразмеры; в конце концов, я включил в рисунок фигуру. Выразить рисунком я хотел следующее:«Эта черная махина из грязного дуба со всеми этими палками так резко контрастирует сокружающей сероватой атмосферой, что кажется, будто в середине ее сидит не то чернаяобезьяна, не то домовой или привидение и грохочет этими палками с самого раннего утра допоздней ночи». И я наметил это место в середине при помощи нескольких царапин и клякс,поместив на сиденье нечто вроде призрака ткача. Словом, я нисколько не заботился о верностипропорций рук и ног. Когда я очень тщательно нарисовал аппарат, мне почудилось, будто явсадил туда привидение именно потому, что машина отвратительна и я не могу больше слышатьее грохот. Допустим, что это просто технический рисунок; и все-таки, если положить его рядомс чертежами станка, в нем все равно будет нечто призрачное. Впрочем, это, конечно, нетехнический рисунок – в нем есть je ne sais quoi. И если сопоставить мой рисунок с рисункоммеханика, который точно воспроизвел бы конструкцию этого ткацкого станка, мой этюд остреедаст почувствовать, что станок сделан из дуба, захватанного потными руками. Глядя на него(даже если бы я не ввел туда ткача или нарисовал бы его фигуру, не соблюдая никакихпропорций), зритель не может не подумать о рабочем, в то время как при виде чертежа станка,сделанного механиком, подобная мысль отнюдь не придет ему в голову. Из этого набора колеси палок время от времени должен исходить не то тяжкий вздох, не то смутная жалоба.Я с большим удовольствием рассматриваю твои рисунки машин. Почему? Потому чтодаже когда ты рисуешь только маховое колесо, я не могу, например, не думать о мальчике,который вращает его и присутствие которого я каким-то необъяснимым образом чувствую. Те,кто смотрит на твои технические рисунки, как на чертежи механизмов, не понимают сущноститвоего искусства.Но я согласен с тобой, что когда рисуешь такой аппарат сам по себе, это надо делатьтехнически наивозможно более точно, если хочешь, чтобы этюд принес тебе пользу.Тем не менее я вполне разделяю твою мысль, что если уж превращать это в настоящийрисунок (что я и надеюсь сделать, если сумею раздобыть подходящую модель), то маленькийчерный призрак на заднем плане должен стать глубоко продуманным, виртуозно отделаннымцентром, исходной точкой, сердцем всей вещи, и все остальное должно быть подчинено этойфигуре…Что же касается художественных выставок, то я заинтересован не в них, а совсем вдругом. Я упорно работаю каждый день – не проходит недели, чтобы я не сделал несколькихэтюдов вроде описанного выше, и я по-прежнему верю, что в один прекрасный день найдулюбителя, который захочет купить их у меня, причем не один или два, а скажем, пятьдесят.Я не раз слышал о художниках, которые вынуждены были таким путем расставаться сосвоими этюдами (хотя, вероятнее всего, сохранили бы их для себя, если бы могли себе этопозволить), но зато получали немного денег, позволявших им перебиться.И если я прошу тебя при случае показать кое-кому мои вещи, то, повторяю, делаю этотолько потому, что считаю вполне вероятным, что тебе удастся свести меня с таким любителемискусства. Не выйдет – ну, что ж, значит, не вышло, и все; по, поскольку жить мне становитсяне легче, а все тяжелее, я считаю своим непременным долгом охотиться за любойвозможностью продать свои работы. Поэтому прошу тебя показать их, если подвернетсяблагоприятный случай; а если на них не обратят внимания, пусть – я и к этому готов.Устраивать же персональную выставку своих работ я покамест вовсе не склонен.Что касается людей, которые интересуются рисунком, то среди обычной любящейискусство публики всегда есть шанс встретить какое-то сочувствие и немножко доверия; однакосреди тех, кто поверхностно знаком с делом, как, например, торговцы картинами (все безисключения), несомненно, не найдешь никакого сочувствия или доверия; тут можно ждатьнабора устарелых оценок, верхоглядства, общих мест, условностей. Словом, кучи хлама,попытка пробиться через которую, на мой взгляд, не даст ничего, кроме потери времени инескольких новых шишек на голове.Поэтому при случае показывай мои рисунки, но не делай этого нарочито, не ускоряйсобытий, хоть я, со своей стороны, вынужден идти на это. Не будь в этом нужды, я предпочелбы сохранить для себя свои работы, по крайней мере, этюды, и никогда бы не стал продаватьих. Но… В общем, остальное тебе известно.P 46 note 44Очень рад слышать, что из поездки ты привезешь множество новых вещей; из того же,что ты сообщаешь о своих этюдах, я заключаю, что ты везешь немало полезных вещей.Я очень жалею, что не видел твою картину «Рыбный рынок» хотя бы в начальнойстадии…И все же, на мой взгляд, твой набросок соответствует картине в том смысле, что вернопередает соотношение пространства, занятого на холсте фигурами, и пространства, занятогодомами, улицей и пр. Так вот, мне сразу бросилось в глаза, что фигуры будут раздавлены всемостальным и что они вступят у тебя в слишком жестокую борьбу с окружением. Да, чертовскижалею, что не видел картину в начальной стадии.Тем не менее – хоть ты и предполагаешь противное – я ни на минуту не забывал, чтокартину делаешь ты, а не я; поэтому в своих рассуждениях о ней я основываюсь нанеоспоримом даже для тебя факте, а именно на том, что делаешь ее ты.Картина, кто бы ни писал ее, должна по преимуществу выражать только одну мысль ипритом выражать совершенно ясно.Помнится, я как-то сказал ван дер Вееле, что, вопреки общему мнению, ценю ту егокартину, за которую он получил медаль в Амстердаме, именно потому, что ему удалось такхорошо сохранить в ней единство стиля, несмотря на многообразие изображаемых в нейвещей, и что она действительно и доподлинно представляет собой картину, иными словами,нечто совершенно иное, чем реалистический этюд с натуры.Но, в конце концов, мне ничего не известно о твоем первоначальном замысле, заисключением этого маленького торопливого наброска, и я нисколько не сомневаюсь, чтомногое в картине будет достойно похвалы. Тем не менее я не отступаюсь от того, что сказал, ихочу снова подчеркнуть: боюсь, что твой передний план, например, не выдержит тяжестивсего находящегося на нем – он может оказаться слишком перегруженным краской илинекрепким и рыхлым, иначе говоря, «вялым».Этим летом такая же штука получилась у меня с комнатушкой ткача, которую я так и незакончил, потому что все слишком вылезло на передний план: к несчастью, картина начиналасьс того, что должно было быть вторым планом, первого же плана, прочного основания,недоставало. И я упрекал себя точно так же, как сейчас упрекаю тебя. Это – опасность, котораяочень часто угрожает почти каждому художнику; порою получается даже так, что спастикартину можно, лишь перенеся ее на холст более крупного размера.P 57 note 45Только что получил твое письмо и набросок твоей картины. Это, конечно, прекрасныйсюжет, и у меня нет возражений против композиции с точки зрения ее уравновешенности.Но разреши мне сказать одну вещь, о которой я умолчал бы, если бы картина былазакончена и ее было бы уже трудно изменить, но о которой я говорю, потому что в картинумогут быть еще внесены известные изменения, не нарушающие линий. Дело вот в чем: фигура вцентре – женщина с граблями расположена хорошо. Но пройтись граблями по этому месту –действие настолько маловажное, что его не должна выполнять главная фигура. По этойпричине я лично предпочел бы, чтобы центральной фигурой переднего плана была та, что несеткамни (это действие было бы здесь очень выразительно и мотивировано композицией в целом),а фигура на втором плане (которая сейчас несет камни и играет в композиции второстепеннуюроль) держала бы в руках грабли.Возможно ли это с точки зрения хода твоей работы? Если нет, все равно подумай надэтим: обстоятельство, отмеченное мною, немаловажно и может дать повод к критике. То, чтофигура стоит, выпрямившись, – хорошо; но нельзя ли придумать для нее более интересноедействие, и притом так, чтобы не изменять линий. Не обижайся, пожалуйста, на моипредложения – они, по-моему, не могут принести вреда, поскольку картина еще находится встадии создания. Не думаю, что это означает навязывать тебе мое мнение. Я считаючрезвычайно важным, чтобы действия фигур были выразительными – в особенности есликартина будет большая. Я понимаю, что это означает предъявлять тебе большие требования: яведь знаю, каким первостепенным фактором являются линии и равновесие их.Но линии эти могут остаться красивыми и спокойными. Нет, я не заблуждаюсь: твояглавная фигура в опасности; вот почему я не посмел скрыть от тебя свои впечатления. Я хотелбы предложить, если ты, конечно, не сочтешь мои требования чрезмерными, чтобы одна изженщин, несущих камни, нагнулась и выкладывала их, то есть чтобы они обе не были занятыодинаковой работой. Впрочем, это ничего не изменит, потому что тогда у тебя будут двенаклоненные фигуры. Словом, мое замечание, в конце концов, не имеет большого значения – япросто высказал то, что сразу же почувствовал.Что касается моей работы «Едоки картофеля» (литографию ее ты видел), то это сцена,которую я попытался написать, будучи вдохновлен своеобразным эффектом света в мрачнойхижине. Она написана в такой темной красочной гамме, что, например, светлые ее краски,положенные на белую бумагу, выглядели бы чернильными пятнами; но на холсте онивыделяются своей светлостью благодаря силе противопоставленных им, например прусскойсиней, которая накладывается совершенно несмешанной. Мои собственные критическиезамечания касаются, главным образом, того, что, уделив внимание цвету, я упустил из видуформу торсов. Головы и руки, однако, были сделаны очень тщательно, а так как наибольшеезначение имели именно они, все же остальное было почти совсем темным (и потому совершенноиным по эффекту, чем на литографии), то манера, в какой я написал картину, извинительна вгораздо большей степени, чем ты думаешь. Кроме того, сама картина отличается по рисунку отлюбого из грубых набросков к ней, которые я до сих пор храню и которые сделал в хижине присвете маленькой лампы; то же самое относится к литографии.Далее хочу сообщить тебе, что после твоего отъезда отсюда я нарисовал целый рядголов, а кроме того, множество крестьян: землекопов, полольщиков, жнецов. Цвет – вотглавное, что прямо или косвенно занимало меня при этом. Я имею в виду смешение цветов –красного с зеленым, синего с оранжевым, желтого с фиолетовым, комбинации дополнительныхцветов, их влияние друг на друга. Природа так же полна ими, как светотенью. Другая проблема,которая каждый день заново поглощает меня и к которой, как мне кажется, ты утверждаешь, яутратил интерес, – это передача формы и выявление ее крупными линиями и массами, когда оконтуре думаешь не в первую, а в последнюю очередь…Продолжая сосредоточивать все внимание, прежде всего, на бедных крестьянках, якаждый божий день должен справляться еще с пейзажем. Когда Венкебах зашел навеститьменя, я только что кончил писать хижины.Что касается гравюр на дереве, то у меня буквально нет ничего нового, за исключениемчетырех больших композиций Лермита. Для меня этот человек – второй Милле в полномсмысле этого слова: я обожаю его работы не меньше, чем работы самого Милле, а талант егосчитаю таким же крупным, как талант последнего.Здесь был мой брат. Он кое-что рассказал мне о событии, ставшем в Париже гвоздемсезона и глубоко порадовавшем меня, – об успехе выставки Эжена Делакруа. Оченьзаинтересовало меня и то, что он сообщил о Рафаэлли, живописце фигур, и Клоде Моне,пейзажисте плюс колористе.Что же до всего остального, то ты убедился на своем опыте, что век для художниковсейчас не столько золотой, сколько железный. Хочу этим сказать только, что им не так-то легковыжить. По крайней мере, что касается меня, мой удел misere ouverte; 1 но, несмотря на это, моемужество, а может быть, и мои силы скорее возросли, чем уменьшились в сравнении спрошлым. Не думай, что ты единственный, кто считает или считал своим долгом критиковатьменя до полного уничтожения; напротив, такая критика – пожалуй, единственное, что я до сихпор слышал. А поскольку ты – не единственный, кто говорит или говорил со мной такимобразом, твоя критика ассоциируется у меня с критикой со стороны других людей, которой явсе более горячо противопоставляю убеждение в том, что мои попытки имеют свой raisond'etre…1 Неприкрытая нищета (франц.).Я не всегда могу сохранять хладнокровие: по временам мне кажется, что людираздирают мое тело – так сильно меня захватывают эти вопросы и настолько мои убежденияявляются частью меня самого.В названной выше литографии, равно как и в моих других работах, есть недостатки, этобесспорно. Но моя работа ясно доказывает, что я передаю то, что вижу; поэтому, когда людисудят о моей работе не в целом, без широты взгляда и не принимая во внимание цель моихстремлений – писать крестьян в их повседневном окружении, – я не могу извинить моихкритиков и считать их позицию честной.Ты, например, считаешь мою работу в совокупности крайне слабой и со всемиподробностями доказываешь, что ее недостатки значительно перевешивают ее достоинства.Так ты судишь о моей работе, а значит, и о моей персоне.Ну, а я не принимаю такой оценки, решительно нет. Работа, о которой идет речь, –изображение крестьян – так тяжела, что крайне слабый человек просто не возьмется за нее.Я же, по крайней мере, взялся за дело и заложил некоторые основы для него, чтоявляется отнюдь не самой легкой частью всякой работы! В рисовании, равно как в живописи, яиногда умею схватить кое-что основательное и полезное, и притом схватить крепче, чем тыполагаешь, друг. Но я всегда делаю то, чего еще не могу сделать, для того чтобы научиться этоделать… Впрочем, мне надоела эта тема. Поэтому я закончу, сказав, что у художников, которыепишут крестьян и простых людей, трудная работа и что они поступили бы мудро, переставссориться и, по возможности, подали друг другу руки. В единении – сила, и бороться мыдолжны не друг с другом, а с теми, кто даже теперь препятствуют идеям, которые отстаивалиМилле и другие новаторы прошлого поколения. Для нас нет худшей помехи, чем эта роковаямеждоусобная борьба.Что же касается нас с тобой, то давай прекратим ее: ведь у нас одна и та же цель.Мое заветное желание состоит в том, чтобы при всем различии между нами твои и моиусилия шли параллельно, а не в противоположных направлениях. Поскольку я замечаю, что восновных тенденциях и в принципе у нас есть много общего и что так, думается мне, будет ивпредь, твоя критика в целом – если ты относишь эту критику ко мне – несовместима, намой взгляд, с характером твоей собственной работы.Общее у нас то, что мы ищем наши сюжеты в гуще народа; кроме того, нас объединяетжелание черпать материал для этюдов из жизни, независимо от того, рассматриваем мы этюдыкак цель или как средство. Это означает, что у нас с тобой много общего. А в том, что мырешительно противоположны друг другу в отношении техники рисунка или техники живописи,я отнюдь не уверен. Во многом, не отрицаю, ты обогнал меня; тем не менее я считаю, что тыушел не слишком далеко.Как бы то ни было, при наличии искреннего к тому стремления и доброй воли мы можембыть полезны друг другу, можем поддержать друг друга, а поскольку в единении сила, я нахожужелательным, чтобы мы остались друзьями.Что касается техники, то я еще многое ищу; кое-что мне удается найти, и все же остаетсяеще бесконечно много такого, чего мне недостает. Но при всем том я знаю, почему я работаютак, а не иначе, и усилия мои зиждутся на твердой почве. Совсем недавно я сказал Венкебаху,что не знаю ни одного художника, который имел бы столько же недостатков, сколько есть уменя; тем не менее я не убежден, что заблуждаюсь в главном.По временам дело со мной обстоит так. Произведением двух отрицательных величинявляется положительная. Возьми любой мой рисунок или этюд, особенно из тех, на которые ясам укажу тебе в спокойном состоянии; в этих рисунках, равно как в цвете и тоне, ты найдешьошибки, которые реалист строго осудит, и явные неточности, которые я вижу сам и накоторые при известных обстоятельствах мог бы указать еще более резко и проницательно, чемдругие. Да, в них есть и неточности, и ошибки.И все-таки я верю в одно: даже если я всегда буду делать работы, в которых людисмогут найти ошибки, эти работы будут все-таки обладать известной жизненностью и своимraison d'кtre, отодвигающими эти ошибки на задний план для всякого, кто ценит характерностьи оригинальность восприятия. Поэтому при всех моих ошибках меня не так легко уничтожить,как думают многие. Я слишком хорошо знаю, какова моя цель, и слишком твердо убежден, что,в конечном счете, стою на правильном пути, чтобы обращать много внимания на пересуды. Сменя довольно возможности писать то, что я чувствую, и чувствовать то, что пишу.Тем не менее по временам все это делает жизнь мою очень трудной, и, думается мне,впоследствии некоторые люди, возможно, пожалеют о том, что докучали мне своими обиднымиотзывами, противодействием и равнодушием. Вот что я сейчас делаю: я так тщательно избегаюлюдей, что не встречаюсь буквально ни с кем, за исключением бедняков крестьян, с которыминепосредственно связан, потому что пишу их.Такова политика, которой я держусь, и вполне возможно, что в скором времени яоткажусь от своей мастерской и поселюсь в крестьянской хижине, чтобы не видеть и неслышать людей, именующих себя образованными.Когда я говорю тебе, – ибо таково мое убеждение, – что нам следует остатьсядрузьями, то делаю это потому, что наблюдаю за твоими стремлениями, которые ценю иуважаю. Ты глубоко проникаешь в душу простых людей, и у тебя достаточно силы воли, чтобыосуществить свои замыслы. Когда я говорю, что мы можем быть взаимно полезны и можемоказать поддержку друг другу, то говорю так потому, что ты не признаешь условностей; когдаты станешь более известен, ты, по всей вероятности, начнешь делать даже еще более смелыевещи, и тогда это может вылиться в решительную борьбу, в которой картины одной школыбудут использованы в качестве оружия против другой! А в таком случае было бы неплохо,чтобы несколько художников действовали согласно. С другой стороны, я считаюнебесполезным обмениваться взглядами и смотреть работы друг друга.P 58 note 46Сегодня я отправил в твой адрес корзинку, содержащую птичьи гнезда. У меня вмастерской они тоже имеются. Это гнезда дрозда, черного дрозда, золотистой иволги,крапивника и зяблика.Надеюсь, они доедут в целости и сохранности.Хорошо ли ты знаком с Эженом Делакруа? Я прочел о нем великолепную статьюСильвестра…Вот любопытный анекдот о Делакруа. У него был спор с одним другом по вопросу отом, нужно ли работать исключительно с натуры, и Делакруа заявил, что этюды следует делатьс натуры, но самое картину – по памяти. Во время спора, который скоро стал весьманакаленным, они шли по бульвару. Делакруа дал ему отойти на некоторое расстояние и затем(сложив руки рупором), к ужасу респектабельных буржуа, проходивших мимо, зычным голосомзаорал ему вслед: «По памяти! По памяти!»Не могу передать, с каким наслаждением я читал эту статью, равно как и другую статьюЖигу, посвященную Делакруа. Кроме того, я прочел хорошую книгу гравера Бракмона «Орисунке и цвете».И вот еще одно замечание Сильвестра о Делакруа: «Говорят, что Делакруа не рисует;следовало бы сказать, что Делакруа не рисует, как другие». Знаешь, то же самое можно былобы сказать в опровержение россказней о том, что Мауве, Израэльс и Марис не рисуют.И еще одна подробность: как-то художник Жигу приходит к Делакруа с античнойбронзой и спрашивает его мнения насчет ее подлинности. «Это не античность, это Ренессанс»,
