Вчера и сегодня я нарисовал две фигуры старика, который сидит, опершись локтями о
колени и опустив голову на руки. В свое время мне позировал для этого Схейтемакер, 1 и я
сохранил рисунок, потому что собирался когда-нибудь сделать другой, получше. Я, вероятно,
литографирую и его. Как прекрасен такой старый лысый рабочий в своей заплатанной
бумазейной куртке!
Кончил книгу Золя «Накипь». Самым сильным местом я считаю роды кухарки Адели,
«этой вшивой бретонки», происходящие в темной мансарде. Жоссеран тоже выписан чертовски
хорошо и с чувством, равно как и остальные образы; однако самое сильное впечатление
произвели на меня именно две эти мрачные сцены: Жоссеран, пишущий ночью свои адреса, и
мансарда для прислуги.
Как хорошо построена эта книга и какими горькими словами она заканчивается:
Aujourd'hui toutes les maisons se valent, l'une ou l'autre c'est la meme chose, c'est partout Cochon et
Cie. 2
1 Батрак из Эттена.
2 Сегодня все дома стоят один другого, повсюду одно и то же – Свинья и К° (франц.).
Не кажется ли тебе, что Октав Муре, это подлинно главное действующее лицо романа,
может считаться типичным представителем тех людей, о которых ты, если помнишь, недавно
мне писал? Во многих отношениях он гораздо лучше большинства остальных; тем не менее он
не удовлетворит ни тебя, ни меня: я чувствую в нем поверхностность. Мог ли он поступать
иначе? Вероятно, нет, но ты и я, как мне кажется, можем и должны. Мы ведь уходим корнями в
семейную жизнь совсем иного рода, чем у Муре, и, кроме того, в нас, надеюсь, всегда
сохранится нечто от брабантских полей и пустошей, нечто, чего не сотрут годы городской
жизни, особенно если оно обновляется и приумножается благодаря искусству.
Он же, Октав Муре, удовлетворен, когда имеет возможность без помех продавать тюки
своих «новинок» («deballer des ballots de marchandises sur les trottoirs de Paris»), 1 y него, по-
видимому, нет никаких других стремлений, кроме как покорять женщин, хотя он не любит их
по-настоящему, и Золя, на мой взгляд, правильно понимает его, когда говорит: «ou percait son
mepris pour la femme». 2 Право, не знаю, что думать о нем. Он кажется мне продуктом своей
эпохи – человеком, по существу скорее пассивным, чем активным, несмотря на всю свою
деловитость.
1 «Заваливать тюками товаров парижские тротуары» (франц.).
2 «Где проглядывало его презрение к женщине» (франц.).
После романа Золя я, наконец, прочел «Девяносто третий год» Виктора Гюго. Тут уж мы
попадаем совсем в другую область. Это нарисовано – я хотел сказать «написано» – как вещи
Декана или Жюля Дюпре, и столь выразительно, как старые картины Ари Шеффера, например,
«Плач над сыном» или фигуры заднего плана в картине «Христос-утешитель». Я настоятельно
рекомендую тебе прочесть эту книгу, если ты еще не читал, потому что настроение, с которым
она написана, встречается все реже и реже; среди новых произведений я, право, не знаю ничего
более благородного».
Легче сказать, как это сделал Месдаг, когда не захотел купить у тебя одну известную
картину Хейердала, написанную с тем же настроением, что у Мурильо или Рембрандта: «О, это
устарелая манера, нам этого больше не нужно», чем заменить такую манеру хотя бы чем-то
равноценным – не говорю уже «чем-то лучшим».
А поскольку многие в наше время, не давая себе труда подумать, рассуждают так же, как
Месдаг, кое-кому не вредно поразмыслить, для чего же мы живем в этом мире – для того,
чтобы строить, или для того, чтобы разрушать.
Как легко люди бросаются словами «нам этого больше не нужно» – и что это за глупое,
уродливое выражение! Если не ошибаюсь, Андерсен в одной из своих сказок вкладывает его в
уста не человека, а старой свиньи. Кто любит шутить, тот должен терпеть и чужие шутки.
На этой неделе я с особенным удовольствием посмотрел в витрине Гупиля и К°) картину
Бока, понравившуюся мне много больше, чем та, над которой он работал этой весной. Она
изображает хижину в дюнах с аллеей деревьев на переднем плане; задний план темный по тону,
вверху красивое светлое небо. В картине есть что-то величественное и доброе…
Боюсь, Тео, что многие из тех, кто жертвует старым ради нового, особенно в области
искусства, в конце концов горько пожалеют об этом.
Некогда существовала корпорация живописцев, писателей, словом, художников,
объединившихся, несмотря на все свои разногласия, и представлявших собой поэтому
внушительную силу. Они не бродили в потемках, перед ними был свет, они ясно понимали, чего
хотят, и не знали колебаний. Я говорю о тех временах, когда были молоды Коро, Милле,
Добиньи, Жак, Бретон, а в Голландии – Израэльс, Мауве, Марио и т. д.
Один поддерживал другого, и в этом было что-то сильное и благородное. Картинные
галереи тогда были меньше, зато в мастерских, вероятно, было большее изобилие, чем сейчас,
– ведь хорошие вещи не залеживаются. Набитые полотнами мастерские, витрины меньшего
размера, чем нынешние, и прежде всего foi de charbonnier 1 художников, их горячность, пыл,
энтузиазм – как все это было возвышенно! Мы с тобой этого, по существу, уже не застали, но
