искусно сделанные рисунки».А X. Херкомер говорит о «нехватке хороших художников».Он вообще держится мнений прямо противоположных взглядам вышеупомянутыхиздателей. Результат получается примерно такой:Издатели «Graphic» говорят: «Все хорошо».X. Херкомер говорит: «Все плохо».Просмотри четвертую страницу посылаемого тебе номера – ты найдешь там нечтопотрясающее: «Журнал «Graphic», окрепнув и получив возможность встать на ноги, арендовалспециальное здание и начал печататься на шести машинах».Такие вещи внушают мне глубокое уважение, я нахожу, что в них есть нечто святое,благородное, возвышенное. Я представляю себе эту группу замечательных художников и думаюо туманном Лондоне и суматохе, царящей в маленькой типографии. Более того, воображениерисует мне этих художников в их мастерских, я вижу, как они с самым неподдельнымэнтузиазмом берутся за работу.Я вижу, как Миллес бежит к Диккенсу с первым номером «Graphic». Диккенс уже назакате жизни, у него парализована нога, он ходит, опираясь на нечто вроде костыля. Показываяему рисунок Льюка Филдса «Бездомные и голодные», изображающий толпу бедняков и бродягу входа в ночлежку, Миллес говорит: «Поручите ему иллюстрировать вашего «Эдвина Друда»,и Диккенс отвечает: «Идет».«Эдвин Друд» был последней вещью Диккенса. Когда Льюк Филдс, познакомившийся сДиккенсом благодаря своим маленьким иллюстрациям, вошел в день смерти писателя к нему вкомнату, он увидел там его пустой стул; такова история рисунка «Пустой стул»,опубликованного в одном из старых номеров «Graphic».О, эти пустые стулья! Их и теперь уже много, а будет еще больше: рано или поздно наместе Херкомера, Льюка Филдса, Френка Холла, Уильяма Смолла и пр. останутся лишь пустыестулья. А издатели и дельцы, не внимая предсказаниям такого человека, как Херкомер,продолжают уверять нас в тех же выражениях, что в прилагаемом номере журнала, будто всехорошо и мы безостановочно движемся вперед.Но как они заскорузлы, как они ошибаются, полагая, будто им удастся убедить людей втом, что материальное величие важнее нравственного и что без последнего можно создатьнечто выдающееся.С «Graphic» происходит то же самое, что со многими другими явлениями в областиискусства. Нравственное величие исчезает и уступает место величию материальному. Откуда жевзяться желательным изменениям? Думаю, что каждый из нас должен сам ответить себе на этотвопрос, но старая притча недаром говорит, что к гибели ведет широкая дорога, тогда как кспасению всегда идут узкой тропой.«Graphic» начал с узкой троны, а сейчас вышел на широкую дорогу. Сегодня утром явидел его последний номер: там не было ничего хорошего. Сегодня же утром я выискал у еврея-букиниста в куче негодной макулатуры старый, грязный, изорванный номер за 1873 г.: все, чтов нем есть, стоит сохранить.Несколько лет назад я бродил с Раппардом по предместьям Брюсселя, в местах,известных под названием Иосафатовой долины, где, между прочим, проживал тогда Рулофс. Вто время там был песчаный карьер, где работали землекопы; попадались там и женщины,собиравшие одуванчики, и крестьянин, занятый севом. Мы посмотрели на все это, и я пришелчуть ли не в отчаяние: «Удастся ли мне когда-нибудь воспроизвести то, что я нахожу такимпрекрасным?»Теперь я больше не отчаиваюсь: теперь я могу написать этих крестьян и женщин лучше,чем тогда; продолжая терпеливо работать, я добьюсь своего и выражу то, что хочу выразить.Но я сильно удручен тем, как идут дела, и не могу больше с восторгом и радостьюдумать о художественных журналах. «Graphic» умалчивает о том, что многие из названнойвыше группы художников отказываются отдавать ему свои работы и все больше отдаляются отнего. Почему? Да потому, что художник работает ради того, чтобы делать добро, и в душе егоживет искреннее презрение ко всякой помпезности. Что мне еще сказать? Я могу только сноваповторить: «Que faire!» 1 Конечно, надо продолжать работать, но работать, отдавая себе отчет втом, какое мрачное будущее нас ожидает.1 Что поделаешь! (франц.).У нас в Гааге немало умных, выдающихся людей – охотно признаю это; но как жалковыглядят они во многих отношениях, какие между ними интриги, ссоры, зависть!А что касается преуспевающих художников во главе с Месдагом, которые задают здесьтон, то уж для них нравственное величие, вне всякого сомнения, заслонено величиемматериальным.Начинаю думать, что если бы я мог перебраться куда-нибудь, например в Англию, янаверняка нашел бы там себе место.Добиться его всегда было, да и теперь остается моей заветной надеждой, котораяпомогала мне преодолевать огромные трудности, когда я был новичком. Но стоит мневспомнить, как идут дела, и на сердце у меня становится тяжко: искать места теперь – дляменя совсем не шутка. Конечно, я с большой охотой корплю над своими рисунками, но обиватьпороги редакций – ох, я содрогаюсь при этой мысли…Я подавлен и чувствую себя несчастным потому, что ощущаю в себе силу, которая из-засложившихся обстоятельств не может полностью развиться. Во мне происходит какая-товнутренняя борьба: я не знаю, за что приняться. И решить такой вопрос гораздо труднее, чемэто может показаться на первый взгляд.Я хотел бы иметь такое место, которое помогало бы мне двигаться вперед; многиедолжности, добиться которых в моих возможностях, сопряжены с вещами совершенноотличными от того, к чему я стремлюсь. Они мне не подходят: даже если меня возьмут наслужбу, мною через какое-то время станут недовольны, и я или буду уволен или буду вынужденуволиться сам, как это произошло у Гупиля.Я хочу сказать, что от меня потребовали бы там отклика на текущие события, злобу дняи еще невесть на что, словом, того, на чем в совершенстве набили себе руку люди вродеАдриена Мари или Годфруа Дюрана. Чем дальше, тем яснее я вижу, что иллюстрированныежурналы стали поверхностны, поплыли по течению и, как мне кажется, не стремятся достичьтакого уровня, какого требует их долг. Нет, у них одна забота – заполнять свои страницы тем,что не стоит ни труда, ни времени, иногда публиковать хорошую вещь, воспроизведеннуюнебрежно и механически, а главное, заработать побольше денег.Такая постановка дела не кажется мне разумной, и журналы еще горько пожалеют обэтом: думаю, что она приведет их к банкротству. Такой конец, вероятно, еще не близок, но темне менее к нему идет. О необходимости же обновления никто не думает.Даже если «Graphic», «Illustration» или «Vie moderne» выпустят номер, состоящий изскучных и банальных вещей, эти журналы все равно будут продаваться вагонами и тюками, аиздатели потирать руки и говорить: «Видите, дело и так идет хорошо, ни одна собака нетявкает: публика все проглотит».Так-то оно так, но если бы господа издатели проследили за судьбой своих публикаций иувидели, как тысячи людей жадно расхватывают журнал, а затем откладывают его в сторону сневольным чувством неудовлетворенности и разочарования, такая картина, вероятно, несколькоохладила бы их пыл.Однако дело обстоит совершенно иначе, и как ты мог убедиться по сообщениюиздателей «Graphic», они не страдают недостатком самоуверенности.Тем временем к ним в сотрудники набиваются такие люди, которые никогда бы невсплыли на поверхность в прежние трудные, но благородные времена. Сейчас имеет место то,что Золя именует «триумфом посредственности». Место тружеников, мыслителей, художниковзанимают снобы и бездарности, причем этого никто даже не замечает. Конечно, публикаотчасти не удовлетворена, но ведь материальное величие вызывает аплодисменты и у нее. Ивсе-таки помни: такой успех – всего лишь мгновенная вспышка, и те, кто ему аплодируют,делают это, как правило, только в угоду моде. Но после пира наступает похмелье, и шумихусменяют пустота, тишина и равнодушие.Как явствует из проспекта, «Graphic» намерен публиковать «Типы красоты» (большиеголовы женщин) ; они-то, несомненно, и заменят «Народные типы» Херкомера, Смолла иРидли.А ведь кое-кто не придет в восторг от «Типов красоты» и с грустью будет вспоминать остарых «Народных типах». (Эта серия прекращена.)Послушай, Тео, мой мальчик, я до глубины души удручен таким скверным оборотомдел. Ты знаешь, я почел бы за величайшую честь, за осуществление своей заветной мечтысотрудничать в прежнем «Graphic». На первых порах это было начинание столь жевозвышенное, как возвышен Диккенс-писатель, как возвышенно семейное издание егосочинений. Теперь все это позади – материальные интересы еще раз возобладали наднравственными принципами…Мне нужно что-то более точное, простое, более основательное; мне нужно большезадушевности, любви и сердечности…Иногда меня удручает вот что: прежде, когда я только начинал, я думал, что стоит мнепродвинуться, как я получу какую-нибудь работу, встану на верный путь и найду свое место вжизни.Однако все получилось по-иному: теперь я боюсь, вернее, жду, что определенный кругработ окажется для меня чем-то вроде тюрьмы; я жду таких, например, реплик: «Да, кое-что увас неплохо (сомневаюсь, чтобы это было сказано искренне), но вы же понимаете, что такиеработы, как ваши, нам не подходят – нам нужен отклик на текущие события» (см., например,«Graphic», «Мы печатаем в пятницу то, что произошло в четверг»).Знаешь, Тео, мой мальчик, я не в силах работать для «Типов красоты», но попытался бысделать вес от меня зависящее для «Народных типов».253Откуда мне знать, достигну ли я цели? Могу ли я заранее предугадать, удастся мне илинет преодолеть трудности?Нужно помалкивать и работать, а будущее покажет.Исчезнет одна перспектива – ну что ж, возможно, откроется другая: должны же бытькакой-то выход и какое-то будущее, даже если неизвестно, в каком направлении его искать.Совесть – вот компас человека, и хотя стрелка его подчас врет, а мы не всегда следуемзаданному ею направлению, нужно все-таки стараться делать все от тебя зависящее, чтобы несбиться с курса.254Сейчас работаю над двумя большими головами: рисую старика из богадельни. У негоседая борода и поношенный старомодный цилиндр. Приятно смотреть, когда такой старичоксидит с веселым лицом возле уютного рождественского камелька.255Мне кажется, я уже писал тебе в последнем письме, что в данное время упорно работаюнад большими головами, потому что почувствовал, как необходимо мне повнимательнейизучить строение черепа и вместе с тем различные типы лиц. Эта работа очень интересует меня,и я теперь нашел кое-что, чего искал уже давно, но безуспешно.256То что называют «Black and White» – значит писать одним черным, писать в томсмысле, что в рисунке достигается эффект глубины и богатства тоновых переходов, которыесвойственны только живописи…Некоторые рисовальщики отличаются нервной манерой работы, что сообщает ихтехнике нечто своеобразное, нечто вроде звучания, присущего скрипке. Таковы, например,Лемюд, Домье, Лансон. Манера же других, скажем, Гаварни или Бодмера, напоминает скореефортепьяно. А у Милле она, вероятно, походит на величественный звук органа. Тебе тоже таккажется?2 январяЯ иногда думаю о том, как год тому назад я приехал сюда, в Гаагу; я воображал тогда,что художники составляют нечто вроде кружка или объединения, где царят теплота,сердечность и гармония. Это казалось мне само собой разумеющимся, и я не представлял себе,что может быть иначе. И мне не хотелось бы утратить те представления, с которыми я приехалсюда, хотя я должен видоизменить их и провести грань между тем, что есть и что могло быбыть.Раньше я никогда не поверил бы, что взаимная холодность и отчужденность являютсядля художников привычным состоянием.Почему так получается? Не знаю и не собираюсь выяснять, но для себя лично считаюобязательными два правила: во-первых, не ссориться, а всячески стараться поддерживать миркак ради окружающих, так и ради себя самого; во-вторых, будучи художником, не пытатьсязанять в обществе иное положение, чем положение художника. Раз ты художник, значит,откажись от всех иных социальных претензий и не набивайся в друзья к людям, живущим вФоорхоуте, Виллемспарке и т. д. Ведь в старых, темных, прокуренных мастерских цвелаподлинная дружба, которая была бесконечно лучше того, что грозит прийти ей на смену.Если, опять приехав сюда, ты найдешь, что я сделал успехи в работе, у меня будеттолько одно желание – продолжать в том же духе, а именно: спокойно работать, не общаясь нис кем посторонним.Если у меня в доме есть хлеб, а в кармане немножко денег на оплату моделей, чего мнееще желать? Единственная радость для меня – видеть, что работы мои становятся лучше, а онивсе больше и больше поглощают меня.257 note 14В своем письме ты говоришь обо мне слишком много хорошего, а это – новоеоснование для того, чтобы я старался оправдать твое доброе мнение… Что же касаетсянастроения моих рисунков, то мне хотелось бы знать, каким его находишь ты; как я уже писалтебе, сам я не могу судить, что в них есть и чего нет.Вернее сказать, дело обстоит так, что я лично предпочитаю сюжетным рисункам такиеэтюды, как эти: они более живо напоминают мне самое натуру. Ты понимаешь, что я имею ввиду: в настоящих этюдах есть что-то от самой жизни; человек, который их делает, ценит в нихне себя, а натуру и, следовательно, всегда предпочитает этюд тому, что он, возможно, потом изнего сделает, если только, конечно, из многих этюдов не получается в результате нечтосовершенно иное, а именно тип, выкристаллизовавшийся из многих индивидуальностей.Это наивысшее достижение искусства, и тут оно иногда поднимается над натурой: так,например, в «Сеятеле» Милле больше души, чем в обыкновенном сеятеле па поле…Я по-прежнему надеюсь, мой мальчик, что ценой упорной работы я когда-нибудь сделаючто-то хорошее, Я еще не достиг этого, но я иду к своей цели и борюсь за нее. Я хочу сделатьнечто серьезное, свежее, нечто такое, в чем есть душа! Вперед, вперед!..Когда, рано или поздно, ты приедешь, я покажу тебе кое-что новое, и мы сможемпоговорить о будущем. Ты достаточно хорошо знаешь, как мало я приспособлен для общения сторговцами картинами и любителями искусства и насколько мне оно противопоказано. Мнестрашно хочется, чтобы для меня все оставалось так же, как сейчас, но я очень часто с тоскоюдумаю о том, что и так уже слишком долго камнем вишу у тебя на шее. Впрочем, кто знает, ненайдешь ли ты со временем кого-то, кто заинтересуется моей работой и снимет с твоих плечгруз, который ты взвалил на себя в самое тяжелое время. Это может случиться лишь тогда,когда станет очевидно, что работа моя серьезна, и она более убедительно, чем сейчас, начнетговорить сама за себя.Я не собираюсь отказываться от простой жизни – для этого я слишком люблю ее, новпоследствии, когда мы перейдем к более крупным вещам, расходы наши тоже увеличатся. Ядумаю, что всегда буду работать с моделью – постоянно и неизменно. И я должен устроитьсятак, чтобы снять с тебя хотя бы часть бремени.262Чем больше я думаю, тем более глубоким становится впечатление, которое произвело наменя твое последнее письмо. В общем (за исключением различия, существующего междуособами, о которых идет речь) оба мы равно повстречали на холодной, бездушной мостовойфигурку печальной грустной женщины, и оба не прошли мимо нее, а остановились иприслушались к голосу нашего человеческого сердца.Такая встреча наводит на мысль о видении – по крайней мере, вспоминая о ней, видишьтолько темный фон, а на нем бледное лицо и взгляд, скорбный, как «Ессе Homo» 1 все жеостальное исчезает. Это и есть настроение «Ессо Homo», и оно полностью наличествует вданном случае, с той только разницей, что выражает его женское лицо. Впоследствии все,разумеется, изменится, но это первое впечатление нельзя позабыть…Под одной из английских женских фигурок (у Патерсона) написано «Dolorosa», 2 слово,которое выражает нечто подобное. Думая сейчас об этих двух женщинах, я невольно вспомнилрисунок Пинуэлла «Сестры», которому, на мой взгляд, присуще то же настроение, что«Dolorosa». Рисунок изображает двух женщин в черном в темной комнате: одна из них толькочто вошла и вешает свое пальто на крючок; другая берет со стола какое-то белое шитье инюхает стоящий там первоцвет.1 «Се человек» (лат.).2 «Скорбящая» (лат.).В Пинуэлле есть что-то от былого Фейен-Перрена. Работы его напоминают также ТейсаМариса, но отличаются еще более чистым чувством. Пинуэлл был настолько поэтом, что всамых обычных, повседневных вещах видел возвышенное. Работы его редки – я видел ихнемного, по даже это немногое было так прекрасно, что и теперь, спустя по меньшей мередесять лет, я вижу их не менее ясно, чем тогда, когда впервые познакомился с ними.В те времена о клубе рисовальщиков говорили: «Долго он не продержится – слишкомхорош», и слова Херкомера, увы, доказывают, что именно так и получилось; впрочем, этосообщество не умерло, так как в литературе и в искусстве не скоро появятся люди с болеевысокими идеалами.Мне часто многое не нравилось в Англии, но рисунки пером и Диккенс полностьюискупают ее недостатки.Это отнюдь не значит, что мне не нравится все современное; мне только кажется, чтоисчезает, особенно в области искусства, какое-то положительное в прошлом явление, котороеследовало бы сохранить. Впрочем, то же и в самой жизни. Возможно, я высказываюсьнесколько неясно, но лучше я не умею – я ведь и сам точно не знаю, в чем дело, но не толькоперовые рисунки изменили курс и начали отклоняться от своего здорового, благородногонаправления. Скорее всего беда в том, что, несмотря на царящую вокруг суету, повсеместнодают себя знать скептицизм, равнодушие, холодность…«Долго это не продержится – слишком хорошо», – так говорит весь мир, но именнопоэтому, именно потому, что хорошее так редко, оно и держится долго. Оно появляется некаждый день – его ведь не изготовишь на фабрике, но оно появляется и не уходит, а остается…Как обстоит сегодня дело с офортами, за которые в свое время принялся Кадар? Развеони тоже оказались чем-то «слишком хорошим» и поэтому долго не продержались?Мне отлично известно, что и сейчас печатается много красивых офортов. Но я имею ввиду старые серии «Общества аквафортистов», в которых были опубликованы «Два брата»Фейен-Перрена, «Овечий загон» Добиньи, работы Бракмона и многих других. Сохранили онисвою былую силу или стали слабее?Но пусть даже они стали слабее. Разве произведения, которые создали эти художники,недостаточно значительны, разве они не останутся навеки, и не теряет ли поэтому всякий смыслвыражение: «Долго они не продержатся – слишком хороши»? Что можно сделать с помощьюофортной иглы, доказали Добиньи, Милле, Фейен-Перрен и многие другие, точно так же как«Graphic» и т. п. показали, что можно сделать с помощью рисунков пером. И это – вовекинеоспоримая истина, способная вселить энергию в тех, кому ее не хватает.Бесспорно и то, что когда разные люди преданы одному и тому же делу и вместеработают над ним, они обретают силу в единении и, объединившись, могут сделать гораздобольше, чем если бы их энергия распылилась и каждый шел своим особым путем. Работаявместе, люди дополняют друг друга и образуют единое целое, хотя совместная работа отнюдьне должна нивелировать отдельные индивидуальности…Я знаю рисунок Бойда Хоутона, который назван автором «Мои модели»; он изображаетприхожую, где собралось несколько калек – один на костылях, другой – слепой и т. д., атакже один уличный мальчишка; они пришли на рождество к художнику. В общении смоделями есть что-то приятное: у них многому учишься. Этой зимой у меня перебывалонесколько человек, которых я никогда не забуду. Эдуард Фрер очаровательно рассказывает отом, как долго он работал со своими моделями: «Те, кто когда-то позировал для фигурмладенцев, позируют теперь для фигур матерей».265 8 феврnote 15То, что ты пишешь о Дермите, полностью совпадает с мнением обозревателя выставкиперовых рисунков. Он тоже упоминает о смелости штриха, который можно сравнить только срембрандтовским. Интересно, как такой художник воспринимает Иуду? Ты ведь пишешь о егорисунке «Иуда перед книжниками». Думаю, что Виктор Гюго сумел бы подробно описать Иудуи так, что его можно было бы видеть; но передать выражение лица книжников, пожалуй, кудатруднее.Я нашел листы Домье: «После драмы» и «После водевиля». Чем дальше, тем больше мнехочется видеть вещи Домье. В нем есть что-то основательное и «устоявшееся», он остроумен и вто же время полон чувства и страсти; иногда, например, в «Пьяницах», и, вероятно, также в«Баррикаде», которой я не видел, я чувствую такую страсть, что сравнить ее можно только сраскаленным добела железом.То же самое чувствуется, например, в некоторых головах Франса Хальса: у него все такпросто, что на первый взгляд кажется холодным, но стоит всмотреться попристальней – ипросто диву даешься, как это человек, явно работавший столь неистово и всецело поглощенныйнатурой, сохранял в то же время такое присутствие духа и такую твердость руки. В этюдах ирисунках де Гру я также почувствовал нечто подобное. Вероятно, тот же накал характерен дляЛермита, да, пожалуй, и для Менцеля. У Золя и Бальзака встречаются места, например, в «ОтцеГорио», где слова достигают такого градуса страсти, что становятся раскаленными.Иногда я думаю, не попробовать ли мне начать работать совершенно иначе, а именнопосмелее и порискованнее. Я только не знаю, не следует ли мне раньше поосновательнееизучить фигуру, притом исключительно по модели…Все больше и больше убеждаясь, что как я сам, так и остальные далеки от совершенства,что все мы впадаем в ошибки и что в работе постоянно возникают трудности, опровергающиенаши иллюзии, я прихожу к выводу, что те, кто не теряют мужества и не становятсяравнодушными, созревают благодаря этим трудностям; именно для того, чтобы созреть, с нимии нужно бороться.Порой я не верю, что мне всего тридцать лет – настолько я чувствую себя старше.Я чувствую себя особенно старым тогда, когда думаю, что большинство знакомых мнелюдей считает меня неудачником и что это может оказаться правдой, если дела не изменятся клучшему; и когда я допускаю, что так может случиться, я ощущаю свою неудачливость стольживо и болезненно, что это меня окончательно подавляет и я теряю всякую охоту жить, словноменя и в самом деле уже постигла подобная участь. В более же спокойном и нормальномнастроении я иногда радуюсь, что тридцать лет прошли не совсем впустую, что я кое-чемунаучился на будущее и чувствую в себе энергии и сил еще лет на тридцать, если, конечно, япроживу так долго.И вот уже воображение рисует мне долгие годы серьезной работы, годы, болеесчастливые, чем первые тридцать.Как оно получится в действительности – зависит не только от меня: внешний мир иобстоятельства тоже должны сыграть здесь свою роль.У нас было несколько настоящих весенних дней, например, прошлый понедельник,доставивший мне истинное наслаждение.Народ очень остро чувствует смену времен года. Для обитателей таких, например,кварталов, как Геест, и так называемых благотворительных заведений, зима всегда бываетпериодом тяжких тревог и подавленности, а весна – избавительницей. Если присмотреться кбеднякам, нетрудно заметить, что для них первый весенний день – это нечто вроде благойвести…Мне кажется, что бедняки и художники до странности одинаково реагируют на погоду исмену времен года. Само собой разумеется, такую смену чувствует каждый человек, но нарасположении духа людей из зажиточного буржуазного сословия она, как правило, отражаетсягораздо слабее. Я нахожу очень удачными слова одного землекопа: «Зимой я так же страдаю отхолода, как озимые».266Иногда мне кажется, что я не достаточно тепло и сердечно дал тебе понять, как сильноменя трогает то, о чем ты сообщаешь мне в последнее время.Что же касается того, могут ли любовь и честные намерения превратиться в «утраченныеиллюзии», то, вне всякого сомнения, иногда бывает и так; но меня бы очень удивило, если быэто случилось и с тобой; не верю я также, что и со мной произойдет нечто подобное.Мишле весьма удачно замечает, что любовь сначала так же непрочна, как паутина, азатем приобретает крепость каната.Разумеется, при условии взаимной верности.Все эти дни я часто брожу по Геест, по улочкам и переулкам, где в прошлом годусначала шатался с Христиной. Однажды погода была сырая, мне все там показалосьизумительно прекрасным, и, вернувшись домой, я объявил Син: «Все так же, как в прошломгоду». Я пишу тебе об этом в связи с твоей мыслью о разочаровании. Нет, нет, в любви, как и вовсей природе, бывают периоды увядания и расцвета, но ничто не умирает совсем. Существуютведь приливы и отливы, но море всегда остается морем. И в любви – то ли к женщине, то ли кискусству – случаются минуты истощения и бессилия, но постоянного разочарования не можетбыть. Я считаю любовь, равно как и дружбу, не только чувством, но, прежде всего, действием;именно потому что она, как всякое действие, требует напряжения, в ней и бывают моментыистощения и бессилия.Искреннюю и верпую любовь я считаю великим благом, хотя это не исключает того, чтои в любви приходится порой переживать трудные минуты…Как мне хочется поболтать с тобой! Я вовсе не разочаровался в своем ремесле, неапатичен, не пал духом, но я пребываю в застое, и, вероятно, потому, что мне необходимообщаться с кем-то, кто симпатизирует мне и с кем я могу поговорить о работе, а здесь мне приданных обстоятельствах не с кем перемолвиться словом и у меня нет никого, кому я мог быдовериться. Дело отнюдь не в том, что я считаю, будто доверять никому нельзя, а в том, что, кнесчастью, у меня нет связей с людьми, достойными доверия.Мне очень нравится поговорка: «Как станет хуже некуда, так и на лад пойдет». Повременам я спрашиваю себя, не стало ли нам действительно «хуже некуда», потому что мнеочень уж желательно, чтобы все наконец «пошло на лад». Ну, да поживем – увидим…Иногда я сожалею, что женщина, с которой я живу, ничего не понимает ни в книгах, ни вискусстве. Но разве моя привязанность к ней (несмотря на все ее невежество) не доказывает,что между нами существует искреннее чувство? Быть может, впоследствии она кое-чемунаучится и это укрепит связь между нами, но сейчас, как ты сам понимаешь, голова ее всецелозанята детьми. Именно через детей она приходит в соприкосновение с действительностью, азначит, учится, сама того не подозревая. Книги, искусство и действительность – для меня однои то же. Мне было бы скучно в обществе человека, оторванного от действительности, ибо тот,кто находится в гуще жизни, знает и чувствует многое.Если бы я не искал искусство в действительности, я, вероятно, считал бы эту женщинуглупой или чем-то вроде того, я и теперь хотел бы, чтобы все было по-другому, но, в конечномсчете, доволен и тем, что есть.Надеюсь, что на этой неделе опять начну работать более регулярно; я чувствую, чтодолжен работать за двоих, чтобы нагнать упущенное,– я ведь начал слишком поздно, исознание того, что я отстал от сверстников, не дает мне покоя.268Как ты знаешь, в моей мастерской три окна. Они дают слишком много света, даже когдая занавешиваю их, и я уже давно подумывал, как поправить дело.Хозяин, однако, отказывался что-либо предпринять, пока я не уплачу за переделки.Но теперь, после нового натиска с моей стороны, я получил шесть штук ставен и сполдюжины длинных досок. Эти ставни распилены пополам, так что я могу по желаниюоткрывать и закрывать верхние и нижние их половинки и соответственно впускать в комнатубольше или меньше света сверху или снизу.Думаю, что прилагаемый набросочек покажет тебе, как удачно все получилось. Доскипошли на большой шкаф в алькове: в нем я буду держать рисунки, гравюры, книги и вешатьразличную одежду – куртки, старые пальто, шали, шляпы, не говоря уже о зюйдвестках,которые необходимы мне для моделей…Как тебе известно, у меня и раньше было прилажено к окнам нечто вроде занавесок, аименно холст на подрамниках. Теперь они высвободились, и их можно использовать по другомуназначению – например, прикрыть более темной или более светлой тканью, и они послужатотличным фоном при рисовании голов.Понимаешь, я могу теперь закрывать одно или два окна и таким образом получатьнаправленный свет, который значительно усиливает эффекты, нейтрализовавшиеся прежде из-за рефлексов или рассеянного света…Насколько все-таки жалки современные дома в сравнении с тем, чем они могли бы быть,если бы их старались строить поуютнее!Сопоставь современное окно с окнами эпохи Рембрандта. Мне кажется, что в те временалюди испытывали потребность в своеобразно смягченном свете; теперь ее, видимо, у нихбольше нет; во всяком случае, они, как нарочно, стараются сделать так, чтобы свет былхолодным, резким и безжизненным…На прошлой неделе я вновь перечитал «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго, скоторым познакомился еще лет десять тому назад. Знаешь, что я там обнаружил, во всякомслучае, думаю, что обнаружил, так как Виктор Гюго несомненно имел в виду нечто подобное?В Квазимодо я узнал Тейса Мариса.Вероятно, у большинства читателей «Собора Парижской богоматери» создаетсявпечатление, что Квазимодо идиот. Но ты, так же как я, не сочтешь Квазимодо смешным и, также как и я, почувствуешь правду в словах Виктора Гюго: «Для тех, кто знает, что Квазимодокогда-то существовал, собор Парижской богоматери опустел: он не только жил в нем, но и былего душой».Если принять «Собор Парижской богоматери» за символ того направления в искусстве,которое нашло свое выражение в творчестве, например, Лейса и де Гру (иногда), Лажи,Дефриндта и Генри Пиля, о Тейсе Марисе вполне можно сказать такими словами: «Maintenant ily a une vide pour ceux qui savent qu'il a existe, car il en etait l'ame et l'ame de cet art-la c'etait lui». 1l «Для тех, кто знает, что он когда-то существовал, в искусстве образовалась пустота: его душажила искусством, а сам он был душою искусства» (франц.).В конце концов, Тейс Марис еще существует, но он уже далеко не в расцвете лет и сил,болезнен и разочарован – разочарован настолько, насколько человек вообще можетразочароваться.Одна из самых больших глупостей, совершаемых здешними художниками, состоит втом, что они даже сейчас смеются над Тейсом Марисом. Я считаю такие насмешки не менееужасными, чем самоубийство. Почему как самоубийство? Да потому, что Тейс Марис являетсятаким подлинным олицетворением всего возвышенного и благородного, что, по моему мнению,художник может насмехаться над ним, лишь унижая самого себя. Если люди не понимаютТейса Мариса, тем хуже для людей; те же, кто понимает, оплакивают его и скорбят о том, чтотакой человек был раздавлен жизнью. «Noble lame, vil fourreau» 1 – эти слова равно применимыи к Тейсу Марису и к Квазимодо. «Dans mon ame je suis beau». 21 «Благородный клинок, дрянные ножны» (франц.).2 «В душе я прекрасен» (франц.).268-aХотя я только вчера писал тебе, мне хочется добавить сегодня еще несколько слов,чтобы прежде всего поблагодарить тебя за письмо и деньги. Но в то же время я пишу и потому,что меня беспокоит «некоторая подавленность» твоей больной… *Мы с тобой не только братья, но и друзья и можем быть откровенны друг с другом,верно? Если же, высказывая тебе то, что я думаю, я поступаю нескромно, прости мне моюнескромность…Дорогой брат, я не мелю пустой вздор, а говорю от всей души и на основаниисобственного опыта. Вот что я могу рассказать тебе об аналогичном случае со мной. КогдаХристина разрешилась от бремени и трудные роды кончились, она была ужасно слаба, но в тотмомент жизнь ее была спасена, а ребенок жив и спокоен.Через двенадцать часов после того, как она родила, я пришел навестить ее и засталсовершенно истощенной. Увидев меня, она приподнялась на постели и стала такой веселой иоживленной, словно с ней ничего не произошло. Глаза ее светились радостью жизни иблагодарностью. Она хотела выздороветь и обещала мне выздороветь.(Как доказывает твое последнее письмо, ты сам убедился, как необходимо настаиватьна таком обещании и как необходимо желание выздороветь.)Но несколько дней спустя я получил от нее записку, которую не совсем понял и котораяобманула мои ожидания: там было написано нечто вроде того, что теперь я, вероятно, нашелдругую женщину и т. д.,– короче говоря, вещи очень странные и даже вздорные, так как сам яеще не совсем поправился и лишь недавно вышел из больницы. Во всяком случае, я достаточноясно уразумел, что Христина не в себе и очень расстроена. Я отправился к ней сразу же, вернее,как только смог: в будние дни посещать ее не разрешалось, так что я попал к ней лишь ввоскресенье. Я нашел ее как бы увядшей – буквально похожей на деревцо с молодымизелеными побегами, на которое налетел жестокий, холодный ветер, побивший на нем все почки;в довершение всего ребенок тоже заболел и словно весь съежился. По словам доктора, малышстрадал желтухой, но, помимо нее, у него случилось еще что-то с глазами, и он вроде как ослеп,а мать, у которой не было желтухи, выглядела желтой, серой, и уж не знаю еще какой. Словом,все это произошло за одну неделю. И я могу лишь повторить – она увяла, поблекла настолько,что я был потрясен.Что с нею? Как это случилось? Что предпринять? Она сама призналась мне, что на душеу нее неспокойно; было ясно, что всем ее существом овладела меланхолия, хотя и совершеннобеспричинная, поскольку с прошлого воскресенья ровным счетом ничего не произошло.Тут я решил, что надо все-таки что-то предпринять, и, хоть не знал точно, в чем дело,пошел на риск.Я сделал вид, что рассердился на нее, и сказал: «Так-то ты держишь слово!» И я заставилее снова обещать, что она выздоровеет, подчеркнул, что очень недоволен болезнью ребенка,объявил, что в этом виновата только она, и спросил, что означает ее письмо; одним словом, японял, что она находится в ненормальном состоянии, и сам тоже говорил ненормально, аименно слишком сурово, хотя не чувствовал к ней ничего, кроме глубокой жалости. Врезультате наступило нечто вроде пробуждения, как у лунатика, и, прежде чем уйти,-разумеется, предварительно переменив тон, – я еще раз заставил ее пообещать, что онавыздоровеет и притом plus vite que ca. 11 Поскорее (франц.).Так вот, милый брат, с этой минуты она перестала хандрить, начала быстропоправляться, и вскоре я забрал ее с ребенком из больницы; малыш еще некоторое времяхворал, вероятно потому, что в первые дни мать думала обо мне больше, чем о своем младенце;но теперь ребенок, понятное дело, здоров, как молодой кролик, и в точности, как молодойкролик, поглядывает на мир ясными глазками, хотя вначале они у него совершенно слипались.Когда я, приехав за Христиной, ожидал ее в маленькой больничной приемной и она внезапновошла туда с ребенком на руках, в ней было что-то патетическое, напоминающее Ари Шеффераи Корреджо.Повторяю: если я ошибаюсь, предполагая, что в случае с твоей больной тоже имеетместо смятение или внутренняя борьба (конечно, ничем не оправданная), тем лучше; но еслипризнаки меланхолии не проходят – заставь больную снова пообещать, что она выздоровеет, ибезоговорочно дай ей понять, что ты настаиваешь на ее выздоровлении и что ты не можешьжить без нее. Видишь ли, иногда скромность удерживает нас от таких слов, потому что онизвучат эгоистически; но ты не смущайся этим – здесь дело идет о ее спасении, а в таком случаеподобные слова не могут быть проявлением эгоизма. Ведь там, где двое людей питают друг кдругу такое сильное чувство, что не могут быть довольны и спокойны вдали друг от друга, обэгоизме больше нет и речи, потому что тогда этим двум людям не надо становиться однимцелым – они уже стали им. Только все это нужно выразить словами: потребность слышать, какты изливаешь свою душу, может быть у больной настолько настоятельной, что от твоих словбудет зависеть ее выздоровление.269Я часто приходил в отчаяние, когда, например, видел, как Христина хлопочет в нашейкомнатушке: в такие минуты в ее фигурке было нечто характерное и таинственное, чтополностью исчезало, как только та же самая Христина попадала ко мне в мастерскую.Точно так же старичок из богадельни выглядел куда красивее в темном коридоре, чем уменя в мастерской.Все это ужасно удручало меня; к тому же размеры трех моих окон были так велики, чтони с помощью занавесок, ни с помощью картона мне не удавалось в достаточной мере ослабитьсвет. Но теперь я постепенно преодолеваю эти затруднения…Словом, сейчас я в какой-то степени могу контролировать освещение мастерской; когдая замечаю в каком-нибудь доме ту или иную фигуру, мне сравнительно нетрудно повторить тотже эффект у себя, обратив внимание на то, как падает свет, и соответственно отрегулировавосвещение мастерской. Для этого нужно лишь помнить, сколько было света и как он падал нафигуру: спереди или сзади, справа или слева, сверху или снизу… Думаю, что сегодня ночью мнебудут сниться парни в зюйдвестках и брезентовых куртках, на которых падает свет, создаваярезкие световые контрасты и подчеркивая формы.272Сегодня утром я начал акварель: мальчик и девочка в очереди за супом в народнойстоловой и еще одна женская фигура в углу. Акварель эта немного расплылась, отчасти из-затого, что бумага неподходящая.Так прошло утро, а день я провел, делая рисунок горным мелом – единственнымкусочком, уцелевшим у меня с лета. Рисунок прилагаю к настоящему письму. Он еще не совсемзакончен, но как a sketch from life 1 обладает, возможно, известной жизненностью ичеловеческим чувством. Со временем за ним последуют и вещи получше…1 Набросок с натуры (англ.).Если хочешь доставить мне очень большую радость, вышли мне несколько кусковгорного мела.В горном меле есть душа и жизнь, тогда как в обычном рисовальном меле я нахожу что-то мертвенное. Две скрипки часто выглядят одинаково, но, играя на них, обнаруживаешь, чтоодна звучит красиво, а другая нет.У горного мела звучный глубокий тон. Я сказал бы даже, что горный мел понимает, чегоя хочу, он мудро прислушивается ко мне и подчиняется; обыкновенный же мел равнодушен ине сотрудничает с художником.У горного мела душа настоящего цыгана; пришли мне его, если это не слишком тебязатруднит.Выть может, теперь, при лучшем освещении, запасшись горным и литографским мелом,я и сумею сделать что-нибудь для иллюстрированных журналов.Злободневность – вот что им требуется; но если под злободневностьюподразумеваются такие вещи, как, например, иллюминация по случаю тезоименитства короля,работа для журналов доставит мне очень мало радости; если же господа издатели согласнычислить под рубрикой злободневных событий сцены из обыденной народной жизни, я снаслаждением отцам такой работе все свои силы.Когда у меня снова будет горный мел, я сделаю еще несколько фигур из богадельни. Арисунок «Раздача супа», первый вариант которого я только что закончил, ты получишь еще внескольких различных вариантах. Возможно, ты сочтешь формат рисунка чересчур крупным, ноя думаю, что, поработав еще некоторое время с моделями, научусь делать фигуры настолькоэнергично, что вопрос об их размерах потеряет всякое значение, и, чем они будут крупнее, тем,пожалуй, будет даже лучше. Это отнюдь не помешает мне делать и маленькие фигуры; к томуже я всегда смогу уменьшить формат рисунка. В сегодняшнем грубом наброске мне многое ненравится, но я твердо убежден, что через некоторое время двинусь вперед.Понимаешь ли ты, видя всю эту группу людей вместе, что я чувствую себя среди них,как дома?Недавно в книге Элиот «Феликс Холт, радикал» я прочел следующую фразу: «Люди,среди которых я живу, отличаются теми же причудами и пороками, что и богачи, только у нихпричуды и пороки имеют особую форму и к тому же им не присуща так называемаяутонченность богатых людей, делающая недостатки более терпимыми.Для меня последнее обстоятельство не имеет большого значения – я не люблю этойсамой утонченности, но некоторые люди любят ее и чувствуют себя неуютно среди тех, кто еюне обладает».Я иногда испытывал сходное чувство, хоть и не выражал его теми же словами.Как художник, я не только чувствую себя уютно и приятно среди бедняков, но и нахожув них качества, иногда напоминающие мне цыган; в бедняках, по крайней мере, есть что-то неменее живописное.274Ты пишешь, что иногда тебе хочется иметь возможность почаще разговаривать со мнойо разных вопросах, касающихся искусства; я лично испытываю такое желание непрестанно, апо вечерам оно становится чрезвычайно острым. Мне часто не терпится узнать твое мнение потому или иному поводу, например, о некоторых этюдах: выйдет ли из них что-нибудь путноеили их по какой-либо причине следует доработать.Мне часто хочется получить побольше сведений о вещах, о которых ты, несомненно,знаешь больше, чем я; я хотел бы также быть в курсе того, что сейчас делается (я имею в видухудожников), кто и над чем сейчас работает… Ну, будем надеяться, что до твоего приезда вГолландию осталось не так уж много.Помни только, дорогой брат, как сильно и остро я чувствую, в каком неоплатном долгунахожусь перед тобой за твою неизменную помощь. У меня нет слов, чтобы выразить все, что япо этому поводу думаю. То, что рисунки мои еще не стали такими, как я хочу, является дляменя источником постоянных огорчений, но трудностей у меня действительно много, и они таквелики, что преодолеть их сразу невозможно.Движение вперед напоминает работу шахтера: она не идет так быстро, как ему хотелосьбы и как того ожидают другие; но когда принимаешься за подобную работу, нужно запастисьтерпением и добросовестностью. По существу я мало думаю о трудностях, потому что, думая оних слишком много, поневоле теряешься и приходишь в смятение.У ткача, который направляет и переплетает большое количество нитей, нет временифилософствовать; вернее сказать, он так поглощен своей работой, что не думает, а действует;он не может объяснить, как должно идти дело – он просто чувствует это. Если даже,поговорив друг с другом, ни ты, ни я не придем ни к каким определенным решениям, мы,вероятно, все равно обоюдно поддержим зреющие в нас замыслы. И это именно то, чего мнеочень хочется…На мой взгляд, я часто, хотя и не каждый день, бываю – сказочно богат – не деньгами,а тем, что нахожу в своей работе нечто такое, чему могу посвятить душу и сердце, чтовдохновляет меня и придает смысл моей жизни.Конечно, настроения мои меняются, но в целом я нахожусь в жизнерадостномрасположении духа. Я твердо верю в искусство, твердо верю в то, что оно, как мощное течение,неизменно приносит человека в гавань, хотя сам он тоже должен делать для этого всевозможное; во всяком случае, человек, найдя свое призвание, обретает, по-моему, такое великоеблаго, что я не могу числить себя среди несчастных. Я хочу сказать, что могу оказаться всравнительно трудном положении, что в жизни моей могут быть мрачные дни; но я не хотел бы,чтобы меня относили к числу несчастных: это было бы неверно.В своем письме ты пишешь о том же, что по временам испытываю и я: «иногда я простоне знаю, как выпутаюсь».Знаешь, я часто чувствую то же самое, причем во многих отношениях – не только вотношении денежных дел, но также в отношении искусства и вообще жизни. Но разве в этоместь что-нибудь особенное? Не кажется ли тебе, что такие же минуты переживает каждыйчеловек, обладающий хоть каплей мужества и энергии? Минуты хандры, подавленности,тревоги – они, по-моему, в большей или меньшей мере бывают у каждого из нас и являютсянепременным условием сознательной человеческой жизни. Конечно, у некоторых людейсамосознания просто нет. Однако тем, у кого оно есть, свойственно иногда приходить вотчаяние, что отнюдь еще не делает их несчастными или какими-то необыкновенными.К тому же скоро находится выход, в них рождается новая внутренняя сила, они опятьвстают на ноги, и так повторяется до тех пор, пока в один прекрасный день они больше вообщеуже не поднимаются. Que soit! Но и в этом нет ничего исключительного, ибо, повторяю, такова,по моему мнению, обычная человеческая жизнь.276Твои описания так часто на какое-то мгновение показывали мне Париж, что на этот раз ядам тебе возможность взглянуть из моего окна на покрытый снегом двор.Добавлю к этому вид одного из уголков дома – два впечатления от одного и того жезимнего дня.Поэзия окружает нас повсюду, но, увы, закрепить ее на бумаге – гораздо сложнее, чемлюбоваться ею.Этот набросок я сделал с акварели, которую, однако, не считаю достаточно живой иэнергичной.Я, кажется, уже писал тебе, что разыскал горный мел здесь, в городе. Им я теперь тожеработаю. На прошлой неделе стояли морозы – это были, по-моему, первые по-настоящемузимние дни в году.Было изумительно красиво – снег и удивительное небо. Сегодня снег уже тает, новыглядит, быть может, еще более красиво.Словом, погода была типично зимняя, если можно так выразиться, такая, которая будитстарые воспоминания и придает самым обычным вещам вид, невольно напоминающий намистории из времен почтовых карет.Прилагаю, в виде иллюстрации, маленький набросок, который я сделал в описанномвыше мечтательном настроении. Он изображает господина, который, не то опоздав к отходупочтовой кареты, не то по какой-то сходной причине вынужден провести ночь в сельскойгостинице. Вот он встал рано утром и, заказав стаканчик водки, чтобы согреться,расплачивается с хозяйкой (женщина в крестьянском чепце); час еще очень ранний, «la piquettedu jour»; 1 путешественник должен поспеть к почтовой карете; месяц все еще светит, за окномпоблескивает снег, и каждый предмет отбрасывает странную, причудливую тень. Это маленькаяистория ничего не выражает, равно как и набросок, но оба вместе взятые, возможно, объясняттебе, что я имел в виду, а именно: на этих днях все выглядело так, что мне захотелось передатьэто на бумаге.l Еле брезжущий рассвет (франц.).Короче говоря, вся природа во время таких снежных эффектов – это какая-тонеописуемо прекрасная «Black and White Exhibition». 1l «Выставка графики» (англ.).Поскольку я все равно сижу за набросками, прибавляю к уже приложенным еще одиночень торопливый рисунок, сделанный горным мелом: маленькая девочка перед колыбелью…Меня нисколько не удивит, если ты сочтешь то немногое, что я недавно послал тебе,довольно скудной продукцией. Я полагаю, что такой вывод был бы вполне естественным. Длятого, чтобы увидеть своеобразие графических работ, надо неизменно принимать во вниманиевсю их совокупность, что не всегда возможно, – и в этом, ей-богу, есть нечто роковое.Хочу сказать, что одно дело изготовить десяток набросков, а другое – сотню рисунков,набросков, этюдов.Конечно, дело не в количестве – оставим его в стороне, а имею я в виду вот что:графическим работам свойственна известная щедрость, которая позволяет нарисовать одну и туже понравившуюся художнику фигуру, скажем, в десяти различных позах, в то время какакварелью или, например, маслом, он бы написал ее только в одной. Предположим, что девятьиз этих десяти рисунков – плохи; надеюсь, что на самом деле соотношение неудачных иудачных набросков не всегда столь уж неблагоприятно, но на этот раз допустим, что оноименно таково. Если бы ты сам был здесь, в мастерской, не проходило бы, я думаю, и недели,чтобы я не показал тебе не один, а довольно значительное количество этюдов, и меня быудивило, если бы ты каждый раз не находил среди них таких, которые бы тебе понравились.Впрочем, остальные тоже делались бы не зря, потому что неудачные в некоторыхотношениях этюды рано или поздно оказываются полезными и ценными для какой-либо новойкомпозиции…Знаешь ли ты такого рисовальщика Регаме? В его работах много характера; у меня естьнекоторые его гравюры на дереве, рисунки, сделанные в тюрьме, а также наброски цыган ияпонцев. Когда ты приедешь, тебе придется снова полистать мои гравюры на дереве: за этовремя у меня кое-что прибавилось.Тебе сейчас, вероятно, кажется, что солнце светит ярче и что все кругом приобрелоновое очарование. По крайней мере я верю, что такое ощущение всегда сопутствует подлиннойлюбви и что в этом есть нечто замечательное. И я думаю, что люди, которые считают, чтолюбовь лишает нашу мысль ясности, неправы; именно полюбив, человек начинает мыслитьособенно ясно и становится деятельнее, чем раньше. Любовь – это нечто вечное: изменитьсяможет лишь ее внешняя форма, но не внутренняя сущность. Между человеком до того, как онполюбил, и после существует такая же разница, как между потушенной и зажженной лампой.Пока она стояла и не горела, это была хорошая лампа и только; теперь же она проливает свет, аэто и есть ее истинное назначение. Любовь делает человека во многих отношениях болееуверенным, а значит, и более работоспособным.277У меня готовы «Сеятель», «Жнец», «Женщина у корыта», «Откатчица», «Швея»,«Землекоп», «Женщина с лопатой», «Человек из богадельни», «Предобеденная молитва»,«Парень с тачкой навоза». Вероятно, есть еще кое-что, но я думаю, тебе понятно, что всякийраз, когда человек что-нибудь делает, когда у него перед глазами модель и он думает о ней, оннеизменно остается неудовлетворен своей работой и обязательно говорит себе: «Да, надоповторить, но еще лучше и еще серьезнее».Я не стал бы предаваться таким мыслям, если бы считал их неосуществимыми напрактике, но тот, факт, что я сделал названные выше рисунки, доказывает, что мое стремлениесделать их лучше уже не отвлеченная мечта, а реальная попытка воплотить ее в жизнь…Мне кажется, что эти рисунки ведут прямо в том направлении, которое ты имел в виду,когда недавно писал мне, хотя им, кажется, еще далеко до Лермита.Секрет Лермита состоит, по-моему, только в том, что он досконально знает фигуру –крепкую, суровую фигуру рабочего – и выбирает свои сюжеты в самой гуще народной жизни.Чтобы подняться до его уровня, надо не разговаривать об этом, а работать, пытаясь, наскольковозможно, приблизиться к нему. Ведь разглагольствования об этом были бы с моей сторонылишь проявлением самонадеянности, тогда как работа, напротив, послужит доказательствоммоего уважения к таким художникам, как он, которым я доверяю и в которых я верю.278Могу тебя заверить, что работа моя подвигается все лучше и дает мне, так сказать, всебольше жизненного тепла; поэтому я всегда думаю о тебе, так как именно ты даешь мневозможность работать…Мой идеал – работать с еще большим количеством моделей, с целой ордой бедняков,которым моя мастерекая могла бы служить надежным пристанищем в холода или в днибезработицы и нужды, пристанищем, где они всегда могли бы обогреться, поесть, выпить изаработать немного денег. Покамест я предоставляю им все это лишь в очень малых масштабах,но надеюсь со временем их расширить. Сейчас я ограничиваю себя несколькими моделями, закоторые прочно держусь, – я не могу отказаться ни от одной из них и мог бы использовать ещемногих.Ты пишешь, что, хотя мои работы и не войдут в моду, на них со временем все-такинайдутся любители. Что ж, так, в сущности, думаю и я. Если мне удастся вдохнуть в мои вещитепло и любовь, они найдут себе друзей. Дело за тем, чтобы продолжать работать.279Как бы хороша и благородна ни была женщина от природы, но если у нее нет средств иее не охраняет семья, то в современном обществе ей угрожает непосредственная опасностьпотонуть в омуте проституции. Защитить такую женщину, и, если этого нельзя сделать инымпутем, если к этому вынуждают обстоятельства, если il faut y mettre sa peau, 1 жениться на ней,
