Но, поскольку энергичный далмат Марцеллиан, несмотря на все свои таланты, все-таки был и оставался выскочкой-аутсайдером, никогда не признаваемым римскими военачальниками равным себе, Рикимеру было нетрудно найти военного трибуна или кандидата (т. е. офицера), недовольного стремительным возвышением вчерашнего далматского пирата. Чья именно рука нанесла Марцеллиану в том же самом, 486 г., смертельный удар кинжалом, до сих пор остается загадкой. Возможность сделать это имелась во время любого совещания или ужина в шатре военачальника. Не подлежит сомнению только одно: Рикимер был кем-то избавлен от одного из своих опаснейших противников. Прокопий Кесарийский пишет, не вдаваясь в подробности, что Марцеллиан был коварно убит одним из своих же товарищей. Теперь, коль скоро император Запада Анфимий желал продолжения войны с Гейзерихом (а дело было не в его желании или же нежелании, поскольку борьба с Гейзерихом, продолжавшим со своими вандалами разбойничать в западной акватории Внутреннего моря, была настоятельной необходимостью, вопросом выживания), ему, после убийства энергичного Марцеллиана, было просто некому доверить командование армией, кроме Рикимера. Именно на это и была направлена и рассчитана стратегия Рикимера. Для достижения своих собственных целей ему было необходимо иметь послушную ему, готовую к войне, вооруженную, снабженную всем необходимым армию. И хотя август Анфимий смог предоставить в его распоряжение только шесть тысяч воинов (ибо в западноримской Галлии вновь стало неспокойно), а этих нескольких когорт было явно недостаточно для войны с Гейзерихом, которого римляне не смогли победить даже силами ста тысяч воинов во главе с Василиском, их вполне хватило для осуществления военного переворота с целью свержения слишком доверчивого Анфимия.
Всегда находится властитель, не способный разоблачить интриги своих приближенных. В Восточной империи эти добропорядочные, верящие в свою миссию императоры давно вымерли. Но на Италийском полуострове время от времени еще появлялись отдельные оригиналы, верящие в возможность возродить времена былого римского величия и сами напоминающие римлян тех времен. Таким человеком был и Анфимий, зять императора Востока Маркиана (не побоявшегося в свое время бросить вызов гуннскому царю с германским именем Аттила), столь же заслуженный военачальник, богатый, щедрый к народу и потому популярный. Но он и не подозревал, какую мрачную судьбу уготовали ему коварные и хитроумные соперники в борьбе за власть и славу. И он, достойнейший из них, не просто дал недругам заманить себя в ловко расставленные сети, а прямо-таки сам, по доброй воле, устремился в них.
Императору Востока Льву Макелле – «Мяснику» – человек вроде Анфимия был под боком, в царственном Константинополе, совсем не нужен. Мало того! Анфимий был ему просто опасен, ибо чересчур напоминал всей своей личностью славное время базилевса Маркиана. И самого Маркиана. К явной невыгоде Льва, судя по характеристике, данной ему историком V в. Малхом Филадельфийцем:
«Римский царь Лев Макелла был счастливейшим из бывших до него царей. Он был грозен как своим подвластным (в чем нам сомневаться не приходится
В общем, константинопольский «Мясник» при первом же удобном случае льстивыми словесами уговорил Анфимия занять престол в Западном Риме. От столь лестного предложения даже достойнейший из кандидатов в императоры никак не мог отказаться. Анфимий, похоже, счел предоставленную ему возможность возвыситься первым шагом к тому, чтобы повернуть ход истории вспять. Ибо он был чужд коррупции, алчности, всем прочим низким помыслам и низменным страстям, ощущал себя еще достаточно молодым и полным сил, для того чтоб возродить вверенную ему древнюю державу изнутри, очистив ее в моральном отношении, а затем – и избавить от внешних угроз, возродить мощь западноримской армии, обновить, восстановить весь римский Запад. Был даже момент, когда народ Италии поверил в этого нового императора. Это случилось в апреле 467 г., когда Анфимий торжественно вступил в Ветхий, Первый, италийский Рим на Тибре. Поскольку в качестве приветствовавшего его оратора от галльских провинций в торжествах участвовал поэт Сидоний Аполлинарий, потомки смогли узнать из чеканных латинских строк последнего о том, как древний, переживший на своем веку так много испытаний Рим вновь ощутил надежду и выразил свои ожидания в праздничном ликовании.
