Сенат Вечного города, депутации народа и армии встретили Анфимия за три мили до городских стен, дабы воздать ему императорские почести, принятые им, вместе с саном императора, 12 апреля. Даже могущественный Рикимер примирился с грядущим во имя Господне повелителем «потомков Ромула», ибо одновременно с коронационными торжествами состоялась свадьба этого потомка вестготских царей с одной из дочерей нового императора западных римлян. Рикимер стал императорским зятем, как когда-то – вандал Стилихон и немало других служилых германцев, ибо у древних семейств римской знати, лишившихся деятельных и отважных сыновей, все еще имелись обольстительные, прелестные дочери.
В обстановке всеобщей эйфории, охватившей римский сенат и народ в эти праздничные дни, в Риме никто не занимался делами, закрылись даже суды, а на площадях, стадионах, в гимнасиях, казалось, ожила древняя латинская поэзия, ибо велеречивые риторы вновь, как встарь, декламировали перед публикой стихи, сопровождая декламацию величавыми жестами. Произносили стихи на древнем, священном языке. Нередко даже призывая древних богов, утративших, начиная с Константина Великого, свою былую святость и, мало того, ставших, начиная с Феодосия Великого, считаться теми, кем христиане их считали изначально, – бесами. И, по мере того как могучие варвары, хоть и облаченные в римские одежды и доспехи, выучившие латынь (пусть даже, в первую очередь, для того, чтобы понимать и отдавать латинские военные команды), внезапно стали ощущать себя в этом, находившемся вроде бы в их полной власти городе, вновь, как когда-то, чужаками, понаехавшими в Рим невесть откуда (ведь христианский Бог был общим для всех, не зная ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни варвара, римские же боги были именно римскими), императорские торжества, ко все большему недовольству православной церкви, стали приобретать все более языческий характер. Были возрождены даже знаменитые некогда луперкалии. Голые юноши-луперки обегали Палатин, стегая попадавшихся им по пути молодых женщин ремнями, вырезанными из шкур идоложертвенных козлов. Как будто древний римский Фавн, аналог греческого Пана (вроде бы умершего в день Рождества Христова), воскрес для участия в этом обряде плодородия, совершаемом пастухами в первые дни существования Города на семи холмах…
Как ни старалась городская церковь закрывать, с учетом экстраординарности происходящего, глаза на эти и иные явно языческие эксцессы (совершавшиеся в присутствии христианнейшего императора и папы римского), объясняя и оправдывая их данью истории предков и освященными временем традициями городской истории, она ни в коем случае не могла относиться столь же терпимо к явившимся в город с Востока еретикам-арианам. Ведь арианство снова поднимало голову по всей империи – от Константинополя до Южной Испании и Северной Африки. Одна из версий, объяснявшей взятие Рима царем-арианином Аларихом Вестготским без особого труда в 410 г., гласила, что ему тайно открыли ворота затаившиеся в ставшем православным Риме ариане. А новый император Западного Рима – грек Анфимий – был якобы также замечен в симпатиях к арианству (по другой версии – к язычеству).
В свите императора, прибывшего с Босфора, был по крайней мере один известный арианин – Филофей, пользовавшийся, однако, полной неприкосновенностью, ибо ему благоволил август Анфимий.
