Один раз я пошёл в магазин и купил Мики его любимую шоколадку, потому что мне хотелось с ним помириться. Он обрадовался — улыбнулся и поблагодарил. Но потом, будто вспомнив, что мы в ссоре, снова помрачнел и перестал на меня смотреть. Я сел на свою кровать, а он задал вопрос, который звучал продуманно до каждой буквы. То есть, так бывает, когда человек что-то очень долго хочет спросить, но не решается, и когда спрашивает, ты всё равно чувствуешь, что это продуманный вопрос.
— Зачем ты так поступил с собакой?
Вот что он спросил.
Я отвёл взгляд в сторону и увидел чёрточки, нарисованные маркером на косяке. Я их и раньше видел сотни раз, но в тот момент как будто впервые это случилось по-настоящему. Это были отметки измерения роста, подписанные: «Мики 5 лет», «Мики 6 лет» и так лет до десяти.
И тогда я понял, что мне вообще не место в этом доме. Что я тут забыл? У них своя семья, а я в ней — сам по себе. И всё вокруг на это указывает. Мики для них родной, в квартире можно заметить следы его присутствия с самого раннего детства, а я так… Как случайный пассажир поезда, которому уже никто не рад.
— Ненавижу вашу семью, — только и сказал я, не глядя на Мики. — Ненавижу вашу собаку.
— За что?
По-прежнему уперев взгляд в косяк, я пояснил:
— Я просто ненавижу голубых. С детства ненавижу.
— А собака тут причём?
Я пожал плечами:
— Она же ваша.
Мики вздохнул:
— И что теперь? Что ты хочешь?
— Домой.
— А где твой дом?
Наконец, посмотрев на него, я снова пожал плечами:
— Не знаю.
Я не знал, но действительно очень туда хотел. Никогда раньше мне не приходилось так сильно тосковать по местам, в которых я никогда не был.
Я чувствовал, что всё дошло до какой-то точки, когда не только я осознавал себя чужаком в этой семье, но и как-бы-родители, и Мики начали воспринимать меня, словно постороннего.
На уроках музыки Зоя Григорьевна была мной недовольна. Я был плохо сосредоточен, играл мимо нот и часто сбивался. Однажды она слушала меня с таким лицом, что я подумал: сейчас скажет, чтобы я проваливал и больше не возвращался.
Но она вдруг сказала:
— Я хочу дать тебе домашнее задание. Сочини собственную композицию.
— Чего? — удивился я. — Я не смогу…
— Сможешь, конечно, что за глупости?
— Да не, я не смогу… Да и какую?
— Какую хочешь. Сочини собственную сказку.
— Что ещё за сказка?
— Музыкальная.
Несколько дней я даже не думал об этом задании, потому что был совершенно уверен, что не справлюсь. Одно дело сымпровизировать какой-то набор мелодий, смутно связанных между собой, другое — что-то собственное и осмысленное. Я сомневался, что вообще обладал способностью к осмыслению.
Но композиция всё-таки написалась: получилось похоже на Шопена — похоронно-мрачная и медленная, но Славе понравилась. Или он просто так сказал, что понравилась.
Спросил, о чём это.
Я сказал:
— Просто сказка.
— Но у сказки же есть какое-то содержание?
— Такие сказки пишет Мики, — заметил я. — А у меня просто музыка.
— Разве музыка может быть ни о чём?
Я задумался. Наверное, может.
И сказал первое, что пришло в голову:
— Жил был один человек, который всегда чувствовал себя одиноким, и его никто не любил.
— А что потом?
— Потом он умер.
— От чего?
— Не знаю. От скуки. Он же всегда был один.
— Кто-нибудь пришёл на его похороны?
— Нет.
Сказав это, я почувствовал, как по щекам побежали слёзы — одна за другой. Вот этого я не ожидал от себя — слёз. Какая-то идиотская, нелепая ситуация, ведь ничего не случилось. Я чувствовал себя персонажем фильма, где всё время кто-то кого-то не понимает, а главный герой мечется и мечется.
Слава наклонился ко мне, слегка дотронулся до моей щеки, смахнув слезу.
— Если ты захочешь мне что-то рассказать — я рядом.
Я судорожно выдохнул:
— Что рассказать?
— Что захочешь.
— Я не специально стравил Сэм с собаками, — проговорил я сквозь слёзы. — Я не хотел ничего плохого, я испугался…
— Я знаю.
Я начал часто дышать, думая, в чём бы ещё я мог признаваться. Из-за слёз Слава расплывался у меня перед глазами, и от этого говорить с ним было легче.
— А ещё я не ненавижу вас…
Слава вдруг обнял меня, прерывая мои бессвязные попытки объясниться:
— Если тяжело — можем помолчать. Я и так понимаю всё, что ты хочешь мне сказать.
Может, семья проверяется именно так? Можно сколько угодно говорить: «Я тебя люблю» или «Я тебя ненавижу», но это ровным счётом не будет значить ничего, пока не настанет момент, который по-настоящему раскроет вас друг перед другом. Наверное, в настоящих семьях это всегда случается. Это как посвящение — каждый должен через это пройти.
Из-за того, что я распустил нюни, Слава нашёл мне психолога. Ужасно.
Хуже, чем это, было только то, что этого психолога посоветовала ему мама Лёты — потому что Лёта тоже к нему ходила. Я, когда услышал об этом, сказал: — Ха, так и знал, что она психичка.
— Вряд ли она «психичка», — ответил мне Слава. — К психологам ходят здоровые люди. Мики тоже ходил.
Это был плохой пример. Я ответил:
— Мики похож на психа.
