И вот — они встали напротив нас, настроенные не по-доброму. На меня никто особо внимания не обращал, все смотрели на Сэм, а Сэм, как настоящая тупица, и рада была их провоцировать — рычала и лаяла в ответ, дёргая поводок из моей руки.
Я не знал, что делать. Из историй о собачьих нападениях я только слышал, что, если делать резкие движения — они сразу бросятся. Поэтому нет смысла срываться и бежать — они всё равно догонят. Если не догонят Сэм, то догонят меня, и выберут себе в жертву как более слабого.
Я заметил, что у одного из псов с клыков капает слюна. Мне стало ещё страшнее, я почувствовал обморочную дурноту и ослабил хватку — в этот момент Сэм дёрнулась с поводка, и я не удержал её. Она первой бросилась на них. Началась драка.
Я сделал тщетную попытку снова схватить поводок, чтобы вытянуть из оравы собак Сэм, но, когда попытался, один из псов кинулся на меня, поставил лапы на грудь, как будто оттолкнув, и рыкнул. Больше не сделал ничего, но я испугался и… Побежал.
Просто сбежал оттуда и всё. Потому что подумал, что меня сейчас разорвут. Потому что вспомнил истории про детей, которых насмерть загрызали собаки, и решил, что может произойти какая-то из таких.
Я шёл домой и плакал, потому что мне было жалко Сэм, и потому что я не знал, как вернуться и рассказать о том, что случилось — они ведь сразу поймут, что я трус. Выглядеть трусом перед теми, кого я называл жалкими гомиками, было особенно стыдно.
Поэтому, вернувшись, я сначала не рассказал ничего. Мики был уже дома и накинулся на меня с порога: где, мол, его собака. Я решил, что буду молчать о том, что случилось, до самой смерти. Не добившись от меня ответа, он бросился ябедничать Льву.
— Папа! — позвал он. — Ваня куда-то дел собаку!
Они начали терроризировать меня уже вдвоём: где собака да где собака. Когда Мики в десятый раз спросил, что я сделал с его собакой, я не выдержал: — Если это твоя собака, то сам бы с ней и гулял!
— Куда ты её дел?
— Повёл её гулять на пустырь и стравил там с бродячими псами! — выпалил я.
Пусть лучше думают, что я сволочь, чем поймут, что я трус.
— Не надо было на меня вашу тупую собаку навешивать, — заключил я.
— И где Сэм? — сдержанно спросил Лев.
— Я её там… — я замялся.
— Бросил? — подсказал он.
— Бросил.
Лев усмехнулся невесело. И сказал:
— Видимо, это наследственное — бросать.
У меня дрогнули губы. Я не выдержал этой хлёсткой фразы и расплакался. Я ведь ничего, вообще ничего плохого на самом деле не хотел! Я сто раз там гулял, всегда всё было нормально, я просто не знал, что так получится. Сквозь слёзы я начал пытаться объяснить это им, говорил, что покажу где она, что надо туда пойти…
Мы пошли, и обнаружили Сэм в ужасном, изуродованном состоянии: она не могла стоять на лапах, ухо разорвано, по телу — кровавые раны. Мики взял её на руки и, пачкаясь в крови, прижал к себе тяжелое, еле-еле дышащее тело. У меня всё скрутилось внутри в клубок, но я старался не показывать виду, что меня это волнует.
Пока мы ехали до ветеринарной клиники, Мики всю дорогу повторял мне одно и то же:
— Ты придурок.
— Ага, — как можно равнодушней реагировал я.
— Ты придурок и долбаный живодёр.
— Скажи что-нибудь новенькое?
Он не сказал, а только бросил на меня многозначительный взгляд, по которому можно было понять, что он жалеет о том дне, когда попросил родителей меня забрать.
Когда ветеринар спросил нас, что случилось, Мики сказал, что на неё натравили другую собаку.
Этот сучий врач, вздохнув, произнёс:
— Люди — сволочи.
Мики посмотрел мне в глаза и буркнул:
— Я в курсе.
Давя в себе чувство вины за то, что случилось, я брякнул:
— Да усыпите её и всё.
А сам пальцы в кармане скрестил, надеясь, что Сэм в порядке.
Врач укоризненно посмотрел на меня:
— Какая-то у вас тут недружелюбная атмосфера для животного…
— Нет, мы с ней хорошо обращаемся, — возразил Мики. — Брат просто нездоров, он с башкой не дружит.
— Сам ты с башкой не дружишь, — огрызнулся я.
Сэм перевязали, сделали какие-то снимки, потом отпустили — велели делать ей уколы каждый день.
Никто не сомневался, что я натравил собак на Сэм, все были уверены, что я — мерзавец и способен на всё. Это понимание было для меня тягостным — я никогда не обижал животных и у Мики с как-бы-родителями не было повода думать, что я могу повести себя как живодёр. Я хотел, чтобы хоть кто-то спросил меня, правда ли всё было так, как я рассказал, но никто не спрашивал.
Мики не разговаривал со мной ещё два дня, Лев — только строго и по делу, Слава — с грустью смотрел из-под своих девчачьих ресниц, и всё.
Поэтому я так никому ничего и не сказал.
Меня больше не просили погулять с Сэм и не оставляли с ней дома один на один. Если Мики замечал, что я хочу подойти к собаке, то перетягивал её внимание на себя, чтобы она убежала. Отношения у нас с ним стали особенно противные, а вместе с тем и с как-бы-родителями тоже.
Максимум, что мне теперь доверяли — поход в ближайший магазин за продуктами. Если деньги давал Лев, то потом он их демонстративно пересчитывал прямо при мне — я не знаю, почему, ведь я ничего не воровал у него. Слава так не делал.
