Немцы по-видимому решили, что мы будем обходить Духовщину стороной. На перекрестке дорог — одиночный окоп. Я показываю Рязанцеву в сторону города. Рязанцев сворачивает в высокую траву и уходит в сторону Духовшины. Я спрыгиваю в окоп, поднимаю бинокль и смотрю на немцев. Мне нужно понять, не хотят ли они ударить нам с тыла. Почему они отошли от Духовщины и окапываются в стороне? Осматриваюсь внимательно кругом, больше нигде немцев не видно. Они, видно, решили, что наше командование будет брать город в обход. Но наши не дураки. По военной науке в обход идти и не думают. У командира полка одно желание. Первым ворваться в город и доложить об этом в дивизию.
48-ой полк где-то справа и сзади идет. Если наши замешкаются, то в город войдет первым Каверин. А этого мы никак не можем допустить.
Рязанцев спустился вниз, подошел к окраине города и залег в высокой траве. Я его не тороплю, и он не рвется в город. Напороться на пули проще всего.
Рязанцев зря не полезет. Каждый на войне хочет жить. А вот у командира полка руки чешутся.
Ради чего, собственно, торопиться? Никуда она не денется! Теперь она наша! Ни Рязанцеву, ни мне, ни ребятам на тот свет торопиться нет никакой охоты. Нам нужно этот день закончить. Дожить до темноты. А когда стемнеет, мы войдем в город без выстрела. Никому не охота при свете свой лоб подставлять. Дали бы пару танков! Можно бы и днем в город рвануть!
Но вот из-за города со Смоленской дороги заблеял шестиствольный немецкий миномет. По звуку слышу, мины идут в мою сторону. Приставляю к глазам бинокль. Вижу всполохи дыма. Через несколько секунд вокруг меня вскипают разрывы. Один залп за другим летит в мою сторону.
— Пора! Нужно уходить из этого окопа! — решаю я.
Выбираюсь на поверхность земли, пригибаюсь и бегу по высокой траве, перескакиваю через кочки. Разведчики за собой оставили след в траве. Вот поворот следа в примятой траве, еще несколько шагов и я в небольшом овражке, где лежат разведчики.
Через некоторое время к нам из тыла подходит рота солдат. В роте человек двадцать и нас около пятнадцати. Связисты за ротой тянут телефонный провод.
Как только катушку с проводом подмотали до меня, телефонист подключил аппарат, воткнул в землю штырь заземления, два-три поворота ручки, и по телефону я слышу раздраженный голос нашего командира полка.
— Где ты находишься?
— На окраине города!
— Почему залегли? Немедленно в город! Через десять минут мне из города доложить! Возьмешь батальон и с ним войдешь в город!
— Какой батальон? Рота – не рота, а взвод! Двадцать солдат!
— Двадцать стрелков, да твоих полтора десятка разведчиков! С меня шкуру дерут! А он там лежит!
До города мне минут десять идти. После разгона по телефону у меня пробуждается сознание, я поднимаю разведчиков и роту солдат.
— Пусти троих по канаве вдоль дороги, мы с остальными цепью следом пойдем, — отдаю я команду Рязанцеву.
Рязанцев назвал три фамилии, группа поднялась и быстро ушла вперед. Мы идем, пригнувшись, по траве, справа от дороги. Справа около дороги два деревянных домика. А дальше, как бы фоном над ними, возвышается красное кирпичное здание в два этажа. Здание старое. Стены из красного кирпича. Крыша крыта железом. Такую старую кладку снарядом с прямого выстрела не разобьешь.
Я смотрю на низкий деревянный дом, стоящий у самой дороги. Дом, как дом. Больше похож на крестьянскую избу. Крыша на доме из позеленевшей дранки. В сторону дороги смотрит чердак. Темный провал чердачного окна, как беззубая пасть дряхлой старухи. Позади дома — жердевая ограда. И осматриваю дом, потому что именно из него может полоснуть первый неожиданный выстрел. Попадись на глаза сейчас такая постройка, на неё и не взглянул [бы]. Но когда из-за угла в тебя может сверкнуть первый смертельный выстрел, невольно запомнишь его на всю жизнь. За домом — забор из сухих жердей. Сквозь них просвечивается побуревшая растительность огорода.
Я хочу уловить какое-нибудь движение. Немец без движения долго не просидит. За забором и на чердаке по-прежнему все недвижимо и тихо.
Смотрю на дорогу. Вижу: головная группа выходит из канавы и броском перебегает через дорогу. Встречных выстрелов нет.
Двое разведчиков стоят у стены. Один поднимается на крыльцо и осматривает дверь. Дверь, наверно, на висячем замке, потому что солдат нагибается и что-то трогает руками. По всему, в доме нет никого.
Солдат поворачивается, осторожно спускается по ступенькам на землю, прижимается спиной к бревенчатой стене и подвигаясь медленно боком, исчезает за углом избы. Двое оставшихся у стены о чем-то переговариваются. Один из них поднимает руку, подает нам сигнал, что путь в город свободен. Мы
