Вместе со своими единомышленниками он направился к выходу, но остановился в дверях храма.
Толпа по ту сторону дверей всколыхнулась:
— Что случилось? На чем решили? Какой ответ дают?..
— Артавазд вырвался из недр Масиса!.. Конец стране Армянской!.. — исступленно прозвучал чей-то хриплый голос. Это был голос Зареха из селения Акори у расселины Масиса.
Тысячи лиц повернулись к нему, дрожь ужаса пробежала по толпе. Мрачное предчувствие охватило ее: казалось, сейчас погибнет нечто гораздо большее, чем думали, — самое основное, сама твердь земная, и в разверзшуюся под ногами бездну стремительно полетит тот мир, в котором зародились и испокон веков мирно существовали люди. Казалось, приходил конец роду людскому, надвигалась гибель мира…
— Конец стране Армянской!.. Спасайте!.. — стоном прокатилось по толпе.
— Как это конец стране Армянской?! О чем вы говорите?! — с гневом выкрикнул Аракэл.
— Отдают страну Армянскую Азкерту… Отдают землю родную!.. — отозвались голоса.
— Как отдают? Кто отдает? — зарычал Аракэл. Он пробился сквозь толпу и злобно огляделся. — Кто отдает? Черноголовые или нахарары? — И решительно повернулся: — Идем посмотрим, кто это там отдает и кто берет, и о чьей стране разговор?
— В уме ли ты?! Опомнись! Головы тебе не сносить! — возразил один из стоявших рядом с ним.
— Головы не сносить? — разъярился Аракэл. — За то, что землю родную хотим защитить?! Да если ее отдадут чужестранцам, то что для нас смерть? Чем она нам страшна?
И вдруг, весь преобразившись, он вскочил на камень и обратился к народу:
— Слушайте, братья! Не чужим за наше дело стоять! Родная земля, да разве это не вы сами?
— Мы! — послышались бесчисленные могучие голоса.
— А раз родная земля — это мы, то ведь и бой идет за эту родную землю. Записываюсь в воины и посвящаю дух свой делу защиты родины! Кто со мной? Идем! За родину! — крикнул он и быстро зашагал к храму.
— За родину! Идем! — пронеслось громом.
— Конец наступает стране Армянской!.. Спасайте!.. — вновь прокаркал зловещий голос Зареха.
Толпа всколыхнулась, раскачалась и потекла густым и тяжелым потоком. Плечом к плечу шли Вараж, Ерзас, Маркос, Горнак-Симавон, Мартирос, кузнец Оваким, дед Абраам, крестьяне-беглецы, ремесленники, воины.
— Двигайтесь!.. Двигайтесь! — понукали задние ряды. А передние кричали:
— Стой, стой!.. Не напирай!
Но никто никого не слушал. Толпа напирала, она текла к храму упорно, безостановочно, грозно.
Какой-то разъяренный сепух кинулся было на Аракэла, но тот так толкнул его и толпа так подхватила его, что сепух утонул в человеческом потоке, который повлек к храму и его.
Нараставший грозный гул толпы обеспокоил собравшихся в храме. Там только сейчас поняли, что подступает народ и чем это грозит.
— Что это?.. Ворваться хотят?.. — с тревогой повернулся Гют к Гадишо.
Гадишо кинул злобный взгляд на сурово глядевшего в его сторону Вардана и с горькой улыбкой обернулся к дверям храма — туда, где стоял Гют. А перед Гютом открылось зрелище, еще более ужасное и грозное, чем все, что ему когда-либо приходилось видеть в жизни.
С мрачной решимостью, с воловьим упорством протискивался вперед крестьянин Саак, прокладывавший дорогу тем, кто шел позади него. Народ все сметал на своем пути. И вот уже передние ряды, теснимые сзади, подступили вплотную к дверям храма. Стража и княжеские телохранители выставили навстречу им острия своих копий. Через открытые двери подошедшие заглянули внутрь храма и на мгновение опешили, встретив суровые и осуждающие взгляды князей и духовных пастырей.
— Отгоните толпу! — с яростью приказывал телохранителя вышедший из себя Гют. Те выступили вперед.
— Назад! Назад!.. Осади! — кричали они, стараясь перекрыть гул толпы.
На минуту толпа дрогнула.
— Стойте!.. Стойте!.. Отойдите! — послышались вопли теснимых. Передние ряды пытались отойти. Но ничего не вышло. Течение продолжало нести их вперед.
И вот перед заграждавшими вход воинами появился Аракэл: смело вырвавшись из передних рядов, он бросился к дверям. За ним тотчас последовали другие, и толпа подступила вплотную.
Находившиеся внутри увидели себя окруженными со всех сторон. Неумолчное, грозное рычание массы угнетало их, парализовало их волю и мысль. Все усиливаясь и усиливаясь, оно превращалось в титанический ропот, ропот возмущения и ярости, смешанный с молитвой и надеждой.
— Как вы дерзнули ворваться в храм?! — крикнул Гют, пытавшийся этим окриком заглушить свой собственный страх.
— Во имя священной родины! — вновь возопил Зарех.
— Во имя священной родины! — загремела в ответ толпа, словно она лишь теперь с ужасом увидела грозившую родине гибель В храме колыхались новые лица: выплывало лицо Зареха со взором, который затуманило исступление; лицо Саака, с яростным, безмолвным упорством остановившегося впереди всех и казавшегося наиболее грозным. Его взгляд давил Гюта. Страх вызывала эта еще недавно покорная толпа. Ее мужество и воодушевление, ее отчаяние и решимость были способны смести все: и власть, и веру, и церковь, и закон.
— Вон! Вон отсюда! Куда вы лезете, бесстыжие? — кричал Гют.
