Покос был большой. Дальше за покосом – лес. Перистые облака. Объять необъятное… Ждали агронома, что он скажет. Настроения на работу было. Смеялись автотранспортники, шутил ЖКО. Выехали из города в пять часов утра, было еще темно. Тридцать минут – дорога. Было прохладно. Скоро появился агроном, невысокого роста мужчина с красным лицом; он показал, объяснил, где косить.
Всякая работа начинается с перекура. Сунув руки в карманы, Кузмичев Антон Павлович, плотник, подошел к Васину:
– Дай закурить.
– А где твои?! Опять дома оставил! – вспылил Васин. – Ходит, принюхивается.
Антон Павлович ждал, когда Васин выговорится, даст закурить. Тот не унимался:
– Пес! Ну и Пес! Свои бережет, а чужие курит. Прошлый раз у меня пачку стибрил. Ты поищи чинарики. Нюх у тебя есть. Ты же Пес! Полай.
Пес – прозвище. Интересное было начало, но продолжение разговор не получил: Кузмичев у Саньки взял закурить.
– Гектар, значит, нам надо выкосить, – уточнял Кузмичев. – Много.
– Глаза боятся, а руки делают, – ответил на это Лапшин, старший, бригадир.
– Так оно, конечно. До обеда кончим, – подмигнул Кузмичев Лапшину.
– Ты, Пес, кончишь, пожалуй.
Все кажется уже забыли про недавний инцидент, если можно его так назвать, между Кузмичевым и Васиным, и вот Пашка… Кузмичев ничего не ответил, Пашка недавно демобилизовался из армии, салага еще.
– Косы совсем тупые, – заметил кто-то. – Ручки толстые.
Но вот чей-то точильный брусок прошелся по литовке. И уже все СМУ, пять мужчин и две женщины, налаживали инструмент. Недолгим был лязг металла о камень, его сменил более приятный, мелодичный хруст скашиваемой травы. Клевер был весь перепутан, разметан, – ветер с дождем сделали свое черное дело. Приходилось крутиться, заходить – слева, справа. Тон в работе задавал Лапшин. Высокий, руки длинные, мах большой; угнаться за ним было практически невозможно.
Час прошел, а команды на перекур все не было, Лапшин отмалчивался. И тогда женщины отстали, сели под куст. Мужчины еще немного поработали и пошли курить.
– Комары кусают здорово, – сразу тема для разговора нашлась.
– Это еще ничего. Вот когда слепни… Это хуже.
– Слепни здорово кусаются.
– Конечно, слепни жалят… – растягивая слова, согласился Лапшин.
Кузмичев взял у Саньки закурить и сел к женщинам.
– Что, Танька, разлеглась? – с серьезным видом спросил Кузмичев. – Мужик, что ли, поленился?
Неспроста Кузмичев спрашивал, что-то затевал: охальник был.
– Что, Кузя, там зарываешь? – припомнил Васин случай, как Кузмичев с похмелья, аппетита не было, сунул колбасу в снег, чтобы не испортилась; дня через два достал ее, поджарил в кузнице и съел.
– Пес, Песик… – дразнил Васин. – Вон твой брат бежит. Смотри!Смотри!
Дворняга рыжей окраски семенила к ферме.
– Суки… – с отрешенным видом, вытянув тонкую жилистую шею, протянул Кузмичев.
Непонятно, к кому он обращался, слова были брошены на ветер.
– Кузя, позови своего друга, – не отставал Васин. – Порезвись с ним. Побегай. Полай!
Ни скулить, ни лаять Кузмичев не стал, а мог иногда лаять понарошку, надвинув шляпу на глаза, хитро посмотрел на Таньку.
– Ишь, как ноги расшарашила, – цеплялся Кузмичев.
– Дурак! – демонстративно отвернулась Танька, молодая еще женщина, от Кузмичева.
– Кто дурак?
– Ты дурак.
– Значит, дураку все можно, – и Кузмичев полез к Таньке обниматься, дал волю рукам.
Танька не испугалась и скоро сидела на обидчике верхом.
– Давай, Танька, вали его, Пса шелудивого! – ликовал Васин.
Было смешно. Как цирк.
– Пес, ну-ка зарычи. Покажи свои фиксы.
– Кузя, не сдавайся.
– Хватит! – запросила Танька пощады.
Кузьмичев не без удовольствия отстал, устал.
– Запыхался. Не по зубам.
– С такой женщиной опасно связываться, – все никак не мог Кузмичев отдышаться.
Он отошел на безопасное расстояние от Таньки, хитро улыбнувшись, заметил:
– Вон сиськи висят. Муж, наверно, спит на них, как на подушках.
Для мужчин полные Танькины груди стали открытием, словно раньше они были меньше. Кузьмичев, довольный, взялся за косу, достал из сапога точило. И вот опять уже все косили.
С каждым разом все продолжительней становились перекуры. К двум часам люди с ног валились от усталости, чаще брались за точило. Пашка ленился, – не лошадь. Было все так же прохладно. Оно и к лучшему: косить сподручней, не жарко. И когда Лапшин сказал, что работать осталось полчаса, у людей сразу появился интерес к работе, – откуда только силы взялись. Кто-то шутил:
– Мы так все поле выкосим, надо и другим оставить, обидятся.
Кузмичев опять стал приставать к Таньке, якобы у нее шов разошелся у трико сзади. Незаметно прошли за работой полчаса, даже получилась переработка пять минут. До автобуса было еще время, и женщины расстелили на траве полотенце, достали съестное, что осталось от обеда: яйца, колбаса, огурцы… Было еще спиртное. Кузмичев, как всегда, опять отличился, перепил.
– Ты знаешь… ты знаешь… круглая, круглая земля, – говорил он все, объяснял.
Он как-то сразу осунулся, похудел. Речь несвязная.
– …круглая,круглая, – …махал Кузмичев руками.
– Пес совсем потерял рассудок, – констатировал Пашка.
