— Представьте себе, пан директор, — сказала Руженка, осторожно снимая с головы «Радостную осень». Она все еще была сама не своя, но уже не от беспокойства, как в машине, а от радостного волнения. — Представьте себе, что он сидит на второй парте напротив учителя, не знаю, конечно, но думаю — не очень хорошее место. Лучше, когда человек не на глазах, — ведь никогда не известно, кто за ним наблюдает, как я прочитала где-то… Можно я положу сюда шляпку?.. — И Руженка осторожно положила свою страшную шляпу на овальный столик позади кожаного кресла, на которое она уселась. Отец и дядя тоже сели, и для меня осталось одно кресло. Оно стояло возле широкого окна с решеткой как раз против того кресла, на котором сидел отец. Лучи яркого солнца, падавшие сквозь решетку, светили мне прямо в лицо.
— Он может сидеть перед кафедрой, ведь он хорошо учится, — улыбнулся дядя, повернувшись к отцу, он вынул портсигар с сигаретами, и началось развлечение. Они говорили о чрезвычайном положении в пограничных районах, которое, вероятно, будет объявлено, о речи Гитлера в Нюрнберге, а потом о таких вещах, о которых я, пожалуй, до сих пор и не слышал, — о том, что устанавливают сирены, готовятся к затемнению и раздают противогазы. Но это были краткие, отрывочные фразы и, очевидно, касались только дядюшкиного завода. Они довольно быстро перешли на другую тему — из чего вырабатывают товары — и говорили о железе. Руженка, которая слушала, пока они говорили о сиренах, затемнениях и противогазах, тут же начала вертеться и все вокруг рассматривать, она была впервые на заводе, а я сюда ужо приезжал несколько лет назад с господином учителем. Здесь все было роскошно устроено. Ковер, кожаные кресла, столик, письменный стол, на стенах картины и портреты двух президентов и огромная разноцветная карта мира. Возле карты овальный столик, на котором возвышалась «Радостная осень», — столик стоял за спиной Руженки. В углу — пальма, а в стене сейф. Вдруг открылись двери и вошла какая-то пожилая усталая женщина. Она несла кофе и две тарелки с желтым кремом.
— Да, еще о школе, — сказал дядя, когда женщина поклонилась и ушла, — говоришь, что тебе там нравится как и в прошлом году, что у тебя есть товарищи, что ты с ними дружишь, доволен…
Мне вдруг показалось, что дядя хочет узнать какие-то подробности, что он не прочь, чтобы я кое-что рассказал, но в присутствии отца я не имел никакого желания о чем бы то ни было говорить. А меньше всего рассказывать о своих товарищах, и какие у меня с ними отношения, доволен ли я, —и потому на вопрос дяди я только кивнул.
— Ты как немой, — сказал отец, который наблюдал за мной холодными прищуренными глазами, а я в душе улыбнулся и сказал себе: я же лунатик. Отец отвернулся от меня и посмотрел в окно. В спокойном небе за занавесками и решеткой загудели самолеты.
Я медленно ел крем — он был из желтков, очень сладкий, нежный, желтый, как луна, а потом, жмуря глаза от солнца, я наблюдал, как дядя пьет кофе. Отец погасил сигарету, посмотрел на меня и тоже отпил глоток. Руженка перестала есть крем и тоже отпила.
— У нас тут один француз, — улыбнулся мне дядя, — любопытный экземпляр. У него борода, как у деда-мороза. Сейчас мы его увидим.
— Рабочий? — спросила Руженка, глотая крем.
— Уполномоченный, — ответил дядя. — Очень образованный и галантный господин в элегантном костюме. Он пойдет с нами осматривать завод.
— Он говорит по-чешски? — оживилась Руженка, посмотрев на свою шляпку.
— Говорит. Он здесь остался после путча.
— Наверное, остался потому, что женился, — кивнула она, но дядя покачал головой.
— Он вдовец, — улыбнулся дядя.
— Вдовец, — повторила Руженка и загадочно на меня посмотрела.
— Сколько ему лет? — спросил я. — У него есть дети?
— Может, ты не будешь болтать? — проронил отец и равнодушно поглядел на меня, Руженка, однако, навострила уши.
— Разве я не могу спросить? — сказал я, а в душе подумал: ведь я лунатик!
— Лучше бы ты спросил, как делить с остатком, — сказал отец, и в его голосе не было ни капли интереса. Он обратился к дяде и спросил его о чем-то, вероятно касающемся тех самых сирен, затемнения и противогазов. «Ах да!» — вздохнул дядя, а потом сказал, что обо всем этом заботится как раз француз.
— Уполномоченный отлично во всем этом разбирается… — сказал он как-то значительно, а потом кто-то постучал в дверь, и уполномоченный, о котором только что шла речь, вошел. Я тут же узнал его. У него была длинная борода, как у деда-мороза, элегантный серый костюм, белый платочек в кармане, а на ботинках — белые гетры.
