Дайм шел домой. Он шел по знакомой до боли дороге, мягко приминая лапами жесткую красную траву. Он вновь оставил все за спиной, и остался один. Это был его бой, и он обязан был его принять. Независимо от того, какой будет исход. Только сейчас он понял, что никогда не был Вожаком по-настоящему. Он поставил себе цель стать самым сильным в племени, чтобы мать гордилась им. Но так и не стал им. Только сейчас, поговорив со Шторосом, он понял, что был слаб. Но второй раз он так не ошибется.
Умирать он не хотел. Но он был готов к смерти и не боялся. Динка в безопасности, и парни о ней позаботятся. Большего ему желать было нечего.
Он шел домой. Навстречу боли и одиночеству. Вдруг совершенно отчетливо он осознал, что настоящий «дом» у него появился лишь недавно. И обрел он его в другом мире. Здесь же, все было чужое, враждебное. И было таким всегда, сколько он себя помнил.
Скалы, скрывающие вход в долину неумолимо приближались, и Дайм ускорил шаг. Он не испытывал больше обиды, злости, ненависти. Он оставил их на дне проклятого Ущелья. Сейчас он шел уверенно и неотвратимо, готовый совершить возмездие или умереть.
У входа в долину Дайм не остановился, продолжая уверенно шагать.
— Стой! — перед ним спрыгнули с наблюдательных постов двое. Искрут и Римэйн. Эти парни были его ровесниками, но меньше всего он хотел встречаться с ними. Они были из тех, кто особенно жестоко шутили над ним, когда он был ребенком, и особенно раболепно поклонялись ему, когда он поверг Вожака.
— Прочь с дороги! — Дайм издал угрожающий рык. С этими парнями можно было разговаривать только с позиции силы. — Я ваш Вожак. И я вернулся домой!
— Значит Йоруг не соврал, сказав, что ты явился, — оскалился Римэйн, который стоял на пути Дайма. — Откуда ты взялся, и где шатался целый шегард?
Но Дайм не удостоил его ответа и продолжал шагать, не давая ни на минуту отвлечь его от главной цели. Он должен убить Даймира. Или умереть. Искрут развернулся и помчался в долину.
— Ты оглох? — рявкнул Римэйн, продолжая заступать Дайму дорогу. — В долину никому нет входа без особого разрешения Вожака.
— С каких пор надо докладывать о том, когда уходят и приходят воины племени? — продолжал наступать на него Дайм, вынуждая пятится. — Патруль на воротах стоит только лишь для отражения атаки, но не для того, чтобы препятствовать членам племени.
Со стороны долины уже бежало подкрепление. Двое чуть ближе, и пятеро или шестеро позади них. Если так пойдет и дальше, то ему не добраться до Даймира. Надо прекращать болтовню и прорываться вперед.
— Ты больше не из нашего племени! Ты трусливо сбежал, предал свое племя! Уходи откуда пришел и больше не появляйся на пороге нашей долины! — почувствовав за спиной поддержку, приободрился Римэйн, оскалился, демонстрируя длинные острые клыки, и рассерженно начал бить хвостом по земле.
— Скажи, кто меня остановит? Ты и эта жалкая свора? Тебе не жалко своих воинов? — Дайм опустил голову, прикрываясь рогами, и продолжал уверенно продвигаться вглубь каменного коридора, тесня Римэйна. Дайм знал, что, несмотря на всю свою браваду, Римэйн побаивается его и в открытое противостояние один на один не вступит. Убивать его сейчас не было смысла, ибо он был из тех, кто покорится более сильному.
— Что здесь происходит? Дорогу мне! — раздался приказ, отданный властным женским голосом, от звука которого у Дайма мороз прошел по коже. Римэйн и Искрут со своим подкреплением поспешно отступили, вжимаясь в стены и освобождая узкий проход.
Раздвигая отпрянувших с ее дороги варрэнов, царственной походкой по коридору между скалами шла Варрэн-Лин.
Дайм, подняв голову, взглянул ей в глаза, и все его тело словно налилось свинцом. Мама… Он думал, что готов к этой встрече. Но оказалось, что это не так. Мама… сколько чувств было в этой мысли, пронзившей его сердце, словно острым кинжалом! Задержав дыхание, Дайм напрягся, изо всех сил сдерживая нервную дрожь, прокатившуюся по всему телу.
— Здравствуй сын, — она слегка качнула головой в знак приветствия так, как будто они виделись лишь вчера. — Как давно я тебя не видела! Позволь матери приласкать тебя!
Дайм застыл, не в силах передать ей ни слова, чтобы не высвободить все эмоции, раздирающие его изнутри и рвущиеся наружу. И он не знал, чего хочет в данный момент больше: броситься на нее и сломать ее изящную шею или припасть к ее ногам и долго и горько плакать, как в далеком детстве.
Она шагнула к нему, потянувшись носом, но Дайм стремительно отпрянул, настороженно глядя на нее.
— Ты повзрослел, сынок, — продолжала она нежно, но взгляд оставался колючим. — От тебя пахнет женщиной. Тебя приняли в стаю?
Дайм молчал, внимательно глядя на мать. Он узнавал и не узнавал ее одновременно. Тот же запах, те же глаза теплого оранжевого цвета. В детстве он считал, что нет ничего красивее глаз его матери. И в мире людей он часто видел ее глаза во сне. Он не хотел думать о ней, но невольно вспоминал ее глаза, глядя на закат над пшеничным полем, на сладкое топленое масло, на огонек восковой свечи…
