Юлия оглядела его морщинистое лицо, ветхую одежонку и подумала: жаль, что у нее своих денег ни гроша, но, может быть, Ванда не поскупится на мелкую монетку для этого несчастного за те сведения о дороге, которые он им сообщит?
Ванда принялась деловито расспрашивать, и выяснилось, что сведения сии весьма для путешественниц неприятные: они сбились с пути, и теперь, чтобы добраться до корчмы, им надлежало воротиться на версту – то есть как раз к тому месту, где Юлия свалилась с лошади, – а потом поехать не влево, а вправо. Теперь же им не предстояло встретить на пути ни единой корчмы: только еще через три версты должен был появиться замок пана Жалекачского.
При этих словах Юлия с робкой надеждой оглянулась на Ванду.
Замок! Уж, наверное, чистые простыни и ванна там есть. А отпираться от ненужных расспросов они научились весьма виртуозно. Что же медлит Ванда? Почему на лице ее такое сомнение?
– Этот Жалекачский, – спросила она осторожно, – пан добрый?
Легкая судорога прошла по лицу крестьянина:
– Эге ж, добрый пан. А чего ж? Пан – он пан и есть.
– Проезжалых он жалует или с порога отправляет? – допытывалась Ванда.
– Не, гостей он любит! – оживился крестьянин. – А пани его – того больше.
– А, так он женат! – чуть успокоившись, вздохнула Ванда.
– Да уж какой раз! – не без тонкости усмехнулся крестьянин, и Ванда опять озабоченно свела брови:
– Сколько, говоришь, до его замка? Три версты? А до корчмы, ежели возвращаться назад? Не более одной или двух с половиною? Нет, уж лучше мы назад поедем, правда, Юлишка?
Юлия разочарованно вздохнула. Она слишком худо чувствовала себя, чтобы спорить. Конечно, лучше еще час терпеть тряскую пытку, чем два, а то и больше. Поэтому она покорно принялась заворачивать коня, однако тут же стон, исторгнутый крестьянином, заставил ее оторопеть:
– Христе, помилуй! Пречистая, помилуй! Дай умереть!
Взор крестьянина был с отчаянием устремлен на дорогу, и девушки с испугом оглянулись, ожидая увидеть военный отряд или, как малость, десяток вооруженных чем попало разбойников: в те поры множество обездоленных войной людей скиталось по дорогам, обирая и убивая беззащитных проезжих, – и были немало изумлены, разглядев одинокого всадника.
– Но он один! – воскликнула Ванда. – К тому же явно шляхтич, а не русский! Чего ты всполошился?
– Шляхтич! – горестно обронил крестьянин. – А что проку в том нам, бедным полякам, литвинам, белорусам? Шляхта называет нас быдлом, а русские хотя бы относились к нам как к живым людям!
Сердце Юлии так и рванулось к невзрачному мужичонке. Она потянулась схватить его заскорузлую лапу, потрясти с благодарностью, но он сего не заметил: глядел с тоской на дорогу, повторяя:
– Борони Боже! Да ведь это никак пан Фелюс… Ну, пропала моя голова!
Всадник приблизился, и его тощая кляча с видимым удовольствием остановилась. Кунтуш, судя по виду, принадлежал еще прадеду невзрачного господина, который снял побитую дождем шапку перед дамами, обнажив полысевшую голову с прилипшими к ней жалкими кустиками волос и отвесил некое подобие поклона:
– Мое почтение, наипрекраснейшие паненки! Добрый путь!
Юлия едва сдержалась, чтоб не прыснуть, однако Ванда величаво выпрямилась в седле:
– Добрый путь и вам, вельможный пан.
Шляхтич сладко улыбнулся ей, но глаза его с вожделением были устремлены на крестьянина, испуганно тискавшего шапку в руках.
– Это ты, холоп! – выкрикнул всадник, и в голосе его было спесивое пренебрежение ко всякому, не облеченному шляхетским званием. – Как смеешь ты отравлять воздух рядом с дамами своим зловонным духом?
– Да мы сами его остановили дорогу спросить! – заикнулась было возмущенная Юлия, но крестьянину ни к чему было ее заступничество: он с радостью схватился за свой мешок, явно намереваясь поскорее отправиться восвояси. Да не тут-то было: шляхтич, будто невзначай, поиграл нагайкой и лукаво спросил:
– А что это у тебя, хлоп, в мешке?
Крестьянин медленно распрямился:
– Да так, пан… пустой мешок-то!
– Пусто-ой?! – удивился пан Фелюс. – Что ж ты его, воздухом надул, что он такой пузатый?! И, гляжу, тяжелый! Может, в нем каменюки, не то земля с полей пана Жалекачского?
И расхохотался, петушась в седле, красуясь перед девушками и призывая их посмеяться вместе с ним над глупым хлопом, с которым пан Фелюс играл будто кот с мышью. Но путешественницы смотрели на крестьянина с жалостью, уже не сомневаясь, что последует затем. И они не обманулись – как с первой минуты не обманывался в своих предчувствиях и сей горемыка: пан Фелюс велел развязать мешок и с завистью воззрился на изрядный окорок и узел с зерном, заботливо обернутый дерюгою:
– Да ты богаче пана, хлоп, как я погляжу! Продавать везешь? Но ведь ярмарка уже кончилась. Гляди, мясо протухнет, выбрасывать придется!
– Нет, не продавать! – испуганно воскликнул мужик. – Пан бог исцелил мою Анелю, вот я и дал обет пожертвовать всем каплицам на три версты в округе по доброму куску мяса. Теперь везу.
Шляхтич расхохотался:
– Каплицам? Полно врать! Что, пан бог будет жрать твой окорок? Ксендзам везешь!
