С этим нельзя было не согласиться, и Юлия с новой жалостью оглядела мужика. У самого такой вид, будто отродясь не ел досыта, а везет этакий кусище мяса невесть куда. Это ж надо – по окороку всем каплицам в округе! Небось всю свою скотину порезал. Лучше бы кормил выздоровевшую жену, чем отдавать это мясо и без того сытым ксендзам! Может быть, пан Фелюс заставит этого бедолагу воротиться домой со своим сверхщедрым приношением?
Но эта надежда вмиг растаяла, как снежинка на ладони, ибо пан Фелюс одним ловким движением выдернул из мешка и окорок, и дерюжку и, завернув мясо, опустил в торбу, висевшую на боку его коня:
– Вот так-то будет лучше!
Стон крестьянина «Паничку!..» и возмущенные женские голоса нимало его не озадачили. Выразительно поглядев на девиц, пан Фелюс нахлобучил шапчонку на мокрую лысину и пояснил:
– В имении пана Жалекачского тоже есть каплица. Этот добрый кус я отвезу туда, так что угодная господу жертва будет принесена! – И, устремив ехидный взор на исполненное отчаяния лицо крестьянина, с деланой серьезностью добавил: – А в свидетели я готов взять не только пана бога, но и этих двух вельможных паненок, которым и предлагаю сопровождение до замка пана Жалекачского, где они найдут отменное гостеприимство и достойную компанию.
– Ой, нет! – испуганно пискнула Юлия. – Больно далеко!
– Мы устали, добрый пан, – попыталась улыбнуться Ванда, – и предпочли бы повернуть к корчме.
Шляхтич взглянул на нее пристальнее – и вдруг осенил себя крестным знамением:
– Apage![26] – выкрикнул он. – Пани может ехать хоть в корчму, хоть к черту на рога, а лучше – в Ченстохов: там, говорят, злые ведьмы силы теряют. Пошла вон! А вот эта паненка поедет со мной!
И, перегнувшись с седла, он так ловко выхватил поводья из рук Юлии, что она и ахнуть не успела. При этом пан Фелюс обдал ее зловонным дыханием, и стало ясно, что он вдребезги пьян. Этим, верно, и объяснялись нелепые речи о ведьмах. Однако как истый «уродзоны шляхтич»[27], он мог скакать верхом, даже не отрываясь от бочки с пивом, а потому всадил шпоры в бока своей клячи – от боли та взыграла, словно арабский скакун! – и пан Фелюс полетел во весь опор, увлекая за собой коня Юлии, которая изо всех сил цеплялась за гриву, зная: если упадет сегодня еще раз, то уж не встанет.
Она попыталась оглянуться: обобранный холоп так и стоял с развязанным мешком и разинутым в стенании ртом, а Ванда, приподнявшись на стременах, что-то кричала, но Юлия не слышала: от резкого движения у нее снова мучительно закружилась голова, и она только и могла, что склониться на шею коня, желая сейчас одного: чтобы скачка прекратилась. Ей было безразлично, куда ехать, – лишь бы скорее это кончилось!
– Lacruma Christi![28] – зычно провозгласил Жалекачский. – Виват lacruma Christi! Прозит!
– Виват! Прозит! – подхватили сидящие вокруг, опрокидывая свои кубки, и Юлия безнадежно опустила голову: кажется, напрасно ожидать, что тосты когда-нибудь иссякнут – как и запасы вина в замке. За что уже только не пили!
Похоже, хозяин видел для себя особенную честь в том, чтобы гости под конец пира были без языка и без ума, а потому то и дело поднимался с кубком или же передавал его кому-то из гостей с обрядным выражением: «Из рук в руки!» – чтобы услышать новый и новый тост. Пили за здравие панов Жалекачских до седьмого колена, за здравие каждого из присутствующих поочередно, а за столом было человек тридцать, если не больше, причем каждый из поименованных опять возглашал здравицу в честь хозяина и хозяйки – каждый! – потом за здоровье бывших здесь дам и девиц – по счастью, чохом, – потом пришел черед всех пястов[29], всей шляхты, всего духовенства, войсковых… Наконец пришла очередь латыни, которую отменно знали все католики: на латыни провозглашались тосты за благополучие отечества, за славу его и тому подобное; наконец, за раны Христовы, за муки Христовы, теперь вот – за слезы Христовы… И что будет потом?!
Заметив, что хозяин устремил на нее налитый кровью взор, Юлия поднесла свой кубок ко рту и отставила по-прежнему полный всклень под прикрытие поросячьей головы, которая одна только и осталась на блюде среди развалин каши и ломтиков репы. Сидевший напротив шляхтич давно уже скользил по этой голове алчным взглядом, и Юлия заранее примерялась, куда будет прятать свой нетронутый кубок, если падет ее последний бастион.
