Они очутились в высокой, просторной зале удивительной красоты. Стены были задрапированы разноцветными тканями и сверкали, словно драгоценные камни, в блеске множества свечей. Здесь как бы царил белый день! Огромная люстра в сотни свечей, спускавшаяся с потолка на толстенной цепи, была подобна солнцу и служила источником и света, и тепла. Юлии почудилось, что она оказалась в некоем баснословном тропическом лесу, а вокруг нее с любопытством сгрудились его обитатели, одетые в странные, яркие наряды, говорящие звонкими, пронзительными голосами, то и дело смеющиеся, поющие, приплясывающие, звенящие браслетами и монистами… Так вот, оказывается, что за легкий перезвон доносился до нее из темноты! Это трепетало монисто на груди привратницы, и множество смеющихся, хорошеньких, смуглых лиц взирали на нее и трогали ее платье, кружева, косы с любопытством и непосредственностью малых детей или цыган…
Потому что это были цыгане.
Юлию встретили удивительно приветливо, словно долго ждали ее, с поклонами поднесли необычайно красивый, зеленый с позолотой, стеклянный сосуд. Она думала, что там вино, однако это оказалась вода. В первое мгновение тинистый запах показался неприятным, но тут же Юлия узнала освежающий вкус своего ночного напитка. Она с удовольствием сделала несколько глотков, отстранила бокал, но красивая цыганка подтолкнула его под донышко, и Юлия принуждена была сделать еще несколько глотков, а все остальное пролилось на платье, да так, что грудь и плечи промокли насквозь.
И это было последнее, что она запомнила. Хотя нет… еще помнила, что иногда ее одолевала мучительная жажда, и тогда кто-то оказывался рядом и подавал то же самое питье. Иногда приходил какой-то высокий немолодой цыган, смотрел на нее жадно, грубо лапал… Но тут же появлялись цыганки, принимались верещать бранчливыми пронзительными голосами, воинственно замахивались на цыгана, и он с хохотом уходил, пожимая плечами и приговаривая:
– Ничего, я до нее доберусь!
Юлия не знала, был ли это очередной сон, как сны о Зигмунде, или явь. Легче было спать, чем думать.
И вот однажды она очнулась оттого, что ей было мокро и холодно. Открыла глаза. В них лезло что-то едкое, оно щипало до слез. Юлия принялась тереть глаза руками, но от этого стало только хуже.
– Не тронь, дурная! – сердито приказала какая-то женщина, и этот высокомерный голос показался Юлии знакомым. Потом на голову полилась теплая вода, которая смыла едкую гадость. Юлии удалось приоткрыть глаза, и она обнаружила себя сидящей в ванне, полной черной пузырящейся жидкости.
Привскочила с испуганным криком – черная вода стекала с головы!
– Теперь сюда ее посадите, – велел тот же властный голос.
Юлию подхватили с двух сторон, плюхнули в другое корыто и снова принялись поливать. Но не сразу вода, которой ополаскивали ее волосы, стала чистой, но за это время и мысли Юлии немного прочистились, стали связными и трезвыми, удалось одолеть сонливость, которая, кажется, стала ее привычным состоянием.
«Сначала вода была черной потому, что волосы мои были выкрашены в черный цвет, – удалось сообразить. – Кто это сделал и зачем? Цыгане? Что за дурацкие забавы?!»
– Кто это сделал? – выговорила она с трудом. Губы еле двигались, самые простые слова не сразу приходили на память.
Ей не ответили, только снова приподняли с двух сторон, помогли выбраться из корыта, с головой окутали мягкой тканью и принялись осторожно вытирать ее волосы.
Вдруг повеяло сквозняком.
– Нельзя, пан, нельзя! – закудахтала какая-то испуганная женщина, однако ее голосишко заглушил возмущенный бас:
– Зачем смыли краску? Кто позволил? Кто приказал?
– Я, – спокойно сообщила обладательница высокомерного голоса.
– Как посмела?! – взревел мужчина. – Ты за это поплатишься! Ты мне надоела! Я убью тебя, а потом уведу табор.
– А девчонку оставишь себе, баро Тодор? – презрительно ухмыльнулась женщина. – Насладишься ею на свободе? В шатре, раскинутом где-нибудь в чистом поле? Неужели до сих пор не осмелился?
Юлия вынырнула из простыни и попыталась осмотреться.
Женщину она узнала сразу – это была Эльжбета, хозяйка сиреневого дома и графиня Чарторыйская. А мужчина – ну да, тот самый цыган, которого она иногда видела во сне и который жадно таращился на нее. Значит, его зовут Тодор. Слово «баро» означает цыганского барона, предводителя табора.
Но о чем это они с Эльжбетой говорят, господи помилуй?! Эльжбету он убьет, а Юлию… Юлией насладится?!
Что за чепуха!
Однако на лице Тодора появилось такое злобно-обескураженное выражение, что стало ясно: догадка Эльжбеты верна. А та продолжала с прежним насмешливым презрением:
– Убьешь меня? А твои девки поживятся моим добром? Ну что ж… Только ты пораскинь мозгами: что будет, если русские придут и найдут графиню убитой, а дом разграбленным? Вряд ли они поверят, что это поляки убили патриотку, шляхтянку, дальнюю родственницу самого Адама Чарторыйского. Да и среди русских слабоумных нет! И подумай, далеко ли ты оторвешься от русского эскадрона, который идет на рысях, – ты со своими телегами?!
