– Из русских? – повторила Ванда медленно. – Я, полька, должна была донести на поляков – русским?!
– При чем тут поляки? Я говорю о цыганах! – удивилась Юлия.
– Но ведь это задело бы интересы моей родственницы! – запальчиво возразила Ванда. – Эльжбета – моя кузина, и…
– А я – твоя подруга, – устало проговорила Юлия. – Впрочем, это неважно. Я тебя не упрекаю, вовсе нет…
Что-то произошло. Что-то прозвучало меж ними… недосказанное, вернее, вовсе не сказанное. Что-то прозвенело в воздухе, словно пролетевшая мимо стрела, словно дальний клич, предупреждающий об опасности. «Я совсем забыла, – подумала Юлия, – что мы с Вандой, по сути дела, враги. Русские воюют с поляками, поляки воюют с русскими. Она такой же враг мне, как любой польский солдат, как графиня, как… Зигмунд».
Боль при упоминании этого имени уже стала привычной. Надо только прижать руку покрепче к сердцу – не бейся, глупое! не страдай! – и все минует.
– Я… вот, погляди! – Ванда протянула ей связку ключей. – Горничная убирала у меня в комнате – я и стащила у нее ключи. Она даже под кровать залезла, пытаясь их найти… тут я выскочила, заперла ее и скорее сюда.
– Но она уже там кричит, зовет на помощь! Вот-вот к ней сбегутся люди!
– Пусть кричит! – беззаботно махнула ключами Ванда. – Моя комната в самом дальнем крыле, там никого не бывает. И вдобавок они привыкли, что оттуда все время доносятся крики.
– Почему? – испугалась Юлия.
– Меня там держали все это время взаперти, я и кричала, просила выпустить меня, – пояснила Ванда. И вдруг…
– Я так и думала, что ты здесь.
Голос Эльжбеты раздался словно ниоткуда, из стены. Нет, вот она: стоит, неразличимая в своем сиреневом платье, со своей сиреневой бледностью, на фоне сиреневых портьер.
– Скажи, Христа ради, зачем ты заперла в своей комнате бедную старую Зосю? Она все горло сорвала, кричавши!
Сделав шаг вперед, Эльжбета взяла у остолбеневшей Ванды ключи.
– И любопытно бы знать, что ты тут еще наплела этой молоденькой дурочке, что она на меня волком смотрит? А ведь я собиралась отпустить ее на свободу.
– На свободу? – взвилась Ванда, не дав Юлии даже понять, о чем это говорит Эльжбета. – Свободу таскаться с Тодором?
– Хватит делать вид, будто заботишься о ком-то, кроме себя, – перешла в наступление Эльжбета. – Это просто невозможно, ведь так? Я хочу ею прикрыть Тодора и обезопасить себя, а ты…
– В самом деле, хватит! – перебила Юлия, которой осточертело, что о ней говорят как о неодушевленном предмете. – Почему кто-то решил, что мною можно так просто распоряжаться?! Почему кто-то решил, что я спокойно сяду на телегу к Тодору и отправлюсь с ним в дальний путь?! Почему никому не приходит в голову, что, едва мы наедем на первый русский пост, я подниму крик, позову на помощь? И расскажу все, что проделывали со мною в замке высокородной шляхтянки – и с ее поощрения…
– Молодец! – неожиданно воскликнула Эльжбета. – Клянусь, я начинаю тебя уважать. И очень рада, что ты вовсе не такая тряпка, о которую можно ноги вытирать… какой я была в твои годы. Похоже, Ванда, тебе с ней нелегко придется, да?
– Твоя-то какая печаль? – огрызнулась та. – Не думай обо мне, думай о себе!
– Погодите, – Юлия умоляюще схватила графиню за руку, но тут простыня наконец соскользнула с нее, оставив в чем мать родила. При взгляде на ее стройное тело в глазах Эльжбеты мелькнул огонь такой неистовой ревности даже не из-за Тодора, а просто – ревности давно увядшей красоты к красоте цветущей, – что Юлия испугалась: кажется, доброе отношение к ней Эльжбеты – весьма хрупкая вещь!
Она торопливо обмоталась простыней снова и перехватила исполненные ненависти взгляды, которыми мерились кузины.
Ого! Кто бы мог подумать! Каждая из них – помеха тайным замыслам другой, и если Юлии удастся сыграть на этом…
– Эльжбета, – молвила она решительно – и едва не засмеялась, ибо не менее десятка самых разных чувств враз сменились на бледном лице графини: от высокомерия и возмущения фамильярностью до насмешливой готовности все-таки послушать, что скажет эта вконец обнаглевшая «рыжая кацапка».
А Юлию понесло, и она уже не могла остановиться. Ведь идея, пришедшая ей в голову, была такой простой и давала замечательную возможность раздать всем сестрам по серьгам.
– Ты отправляешь меня с Тодором? – Опять сверканье в глазах, опять поджатые губы. – Но зачем? Ты ведь будешь с ума от ревности сходить! Лучше дай мне – нам с Вандой! – возможность уйти незаметно. Так, чтобы мы успели скрыться до того, как табор снимется с места. И знаешь… Если ты любишь его, не гони прочь. Пусть табор уйдет, а он останется. И Тодор вдруг выпьет столько этой гадости, которая пахнет тиной, что будет спать да спать… так долго, что обо всем забудет. И только ты сможешь решать, когда он проснется. Но в это время он будет принадлежать только тебе. Ведь ты его любишь!
– Да, – отчаянно кивнула Эльжбета. – Ты права: двадцать лет назад я себе эту постель постелила – и не хочу спать ни в какой другой. Я люблю Тодора.
– За что? – прошептала Ванда чуть слышно. – За что, боже мой?!
