– О чем ты, Эльжбета? – поднял брови Тодор. – Русские будут озабочены твоей смертью? Да они награду дадут тому, кто тебя прикончит: ведь это в твоем имении вырезали русский отряд!
Эльжбета так и передернулась:
– Против моей воли, ты знаешь. Против моей воли! Я принесла свои извинения русскому генералу, поклялась на Евангелии, что этой кровью мои руки не обагрены, что это трагическая случайность войны.
– И он поверил, да? – хмыкнул Тодор, который уже овладел собой. – Это же надо! Поверил лживой женщине! А ведь с виду такой умный, голова седая, вояка прожженный… как бишь его фамилия, я что-то запамятовал… Аргамаков?
Юлия поскользнулась и снова чуть не свалилась в корыто. Ее отец был здесь?! Ах, как жестока судьба! Почему отец не осмотрел замок от крыши до подвала – тогда он нашел бы дочь! Слезы хлынули из глаз, но следующие слова баро высушили их мгновенно.
– Я так и вижу твои глупые и подлые мыслишки, – передразнил он графиню, и ее лицо сжалось в кулачок от ненависти. – Мол, ты предъявишь эту девчонку русским – и тебя не тронут? Что ж ты не показала ее отцу, когда он спускался в подвал, когда он говорил со Стэфкой и со мной, когда мы клялись самыми страшными клятвами, что ты укрыла нас, несчастных, сирых цыган, от жестоких поляков, внезапно налетевших на Бэз и уничтоживших русский отряд?
– Да ты еще глупее, чем я думала! – уничтожающим тоном проговорила Эльжбета, и черты ее лица вернулись на место, вновь приобретя привычное выражение холодного презрения ко всему на свете. – Вообрази-ка, что сделал бы с тобой Аргамаков, узнав свою дочь в сонной девке с крашеными волосами и в цыганских тряпках? Да твоя голова и минуты не удержалась бы на плечах. Вот я и молчала. Ради тебя молчала! Ведь я любила тебя, так любила, что вышла за тебя замуж тайно. Я бросила бы все и ушла бы с тобой в лес, в степь, я жила бы с тобой в кибитке – и ежеминутно благодарила бы бога за это счастье! Но ты не велел! Ты знал: случись такое – и я потеряю наследство покойного мужа, да и старый граф, отец его, который еще жив, лучше завещает деньги монастырю, но только не графине-цыганке. Ты ничего не хотел терять! Ты хотел ездить со мною в Италию и жить там годами, изображая из себя польского магната, но также ты хотел иногда возвращаться в табор, чувствовать себя вольным цыганом. Я принесла табору столько денег, что ты стал баро – вожаком. Теперь вся власть была твоя, все женщины твои, весь мир твой. Но летом! А зимой ты возвращался вместе со своими девками в Бэз и наслаждался моими деньгами. Но хватит. С меня довольно!
Графиня гибко перегнулась к кровати, стоявшей у стены, и выдернула из-под подушки пистолет. Направила его на цыгана и…
И грянул выстрел, но пуля пролетела над головой съежившегося цыгана.
Графиня коротко, сухо рассмеялась:
– Не бойся, Тодор. Я просто давно мечтала увидеть твой страх, давно мечтала унизить тебя – и мне это удалось! Да, я хочу проститься с тобою навеки – но с живым. Я сделаю все, чтобы ты ушел отсюда в полной безопасности, и твоим драгоценным пропуском будет эта девчонка. Ты отвезешь ее к отцу: его имя станет охранной грамотой при встрече с любым русским отрядом. Ну а от поляков тебя защитит мое имя.
Лицо баро прояснилось, хотя в глазах еще осталось недоверие:
– Можно ли верить тебе, Эльжбета, после того, что ты наговорила?
– Можно ли верить мне?! После того, что я делала для тебя двадцать лет и еще готова сделать?! – ответила вопросом на вопрос графиня и махнула пистолетом: – Убирайся! Ну! Завтра к вечеру вы уберетесь отсюда – все до одного, весь табор!
Баро скрипнул зубами и шагнул к ней, но, верно, опомнился – резко повернулся через плечо и вышел, шарахнув дверью о косяк.
Эльжбета какое-то время неподвижно смотрела ему вслед, потом всхлипнула – и плечи ее задрожали.
Впрочем, приступ слабости длился недолго. Утерев слезы неловко вывернутой рукой, в которой по-прежнему был пистолет, она обернулась к Юлии и уставилась на нее своими блекло-сиреневыми глазами. Волосы ее жидкими прядями прилипли к вспотевшему лбу, но щеки были по-прежнему бесцветно-бледными, зеленоватая кожа еще туже обтянула костлявое лицо. И эта бледная поганка, эта землисто-сиреневая лягушка так пылко говорила о любви к роскошному баро Тодору?!
Эльжбета поймала недоверчивый взгляд Юлии, и глаза ее потемнели от ярости.
– Будь моя воля… – прошипела она и поперхнулась, захлебнувшись слюною, будто ядом, – будь моя воля, ты, рыжая кацапка, никогда не вышла бы отсюда. Но тебе повезло. Ты уедешь с Тодором, и только от тебя зависит, доберешься ты до своих – или захочешь навсегда остаться с ним.
Юлия с трудом подавила невольный смешок и выразительно передернулась:
– Не понимаю, как вы могли его любить! Вы!!!
– Не твое дело! – грубо рявкнула графиня и вышла, бросив через плечо: – Уложите ее спать. Ей надо сил набраться перед долгой дорогой.
Юлия только сейчас заметила, что по углам забились две горничные. Это они помогали мыть Юлии голову.
