— Сидеть! — внятно повторила штабс-капитан, делая сложные пасы правой рукой — как я понял, Наташа сейчас работала с его менталом, найдя уязвимые точки этой, так сказать, гориллы и внушая ему, что он теперь пес.
Однако, что-то пошло не так: здоровяк, роняя капли крови с разбитой морды, вдруг зарычал и бросился на нас с Бабским. В тот же миг дважды щелкнул остробой Стрельцовой. Оба дротика вонзились в зад взбесившемуся «псу». Тот дернулся, завизжал и пустился наутек. Все так же, почти на четвереньках, проявляя при этом невероятную прыть.
— К чему это, Наташ? Как бы не время для экспериментов, — заметил я, убирая магический щит и поглядывая на негра — тот зашевелился.
— Так вышло. Непреднамеренно. Хотела его только обездвижить, но оказалось, что у него очень сильные установки точно, как у сторожевого пса по защите вверенной территории. От моего воздействия пошла спонтанная реакция, пришлось воздействовать линейным внушением и набором примитивных команд, — пояснила Бондарева.
— Ясно, — я не стал погружаться в хитрости ремесла менталиста, наклонился над негром, приподнял его голову и резко ее опустил затылком об брусчатку. — Сэм, оттяни его подальше. Нужно, чтобы этих мудаков не обнаружили сразу. Нам бы выиграть хоть немного времени. Как я понял, господин Флетчер здесь? — спросил я у Стрельцовой, и сам принялся за грязную работу — следовало оттянуть труп англичанина в кожаной куртке. А он, увы, мог меня испачкать кровью.
Майкл долго не открывал глаза. Его сознание поочередно возвращалось к двум ярким видениям: одному жуткому, которое, без сомнений являлось мучительной правдой; другому прекрасному, невыразимо трогательному — оно могло быть лишь сном или его фантазией.
В первом видении перед мысленным взором барона возникло искаженное лицо Чикуту с желтоватыми, злыми глазами — именно таким Майкл запомнил ацтека в тот роковой миг, когда тот неожиданно выхватил пистолет и начал стрелять сначала в Майкла, потом в Синди. Этот негодяй убил мисс Стефанс на его глазах, которые в тот момент могли еще что-то видеть. Что Синди мертва, Майкл знал почему-то с абсолютной точностью.
Хотя какая может быть точность в его необъяснимом положении⁈ Ведь он так и не понял, что случилось с ним самим. Не понял, где он теперь находится, и что происходит вокруг. В том, что после Синди ацтек еще раз выстрелил в него и этот выстрел должен был поставить последнюю точку в жизни барона Милтона — в этом, Майкл не сомневался. Он будто до сих пор ощущал ту невыносимую боль, и ледяную темноту, опустившуюся охватившую со всех сторон и очень похожую на смерть.
Майк хотел уйти от мучительных переживаний и тянулся к другим — тем, что стали приятным, необъяснимым видением. Элизабет!.. Он видел Элизабет! Свою дорогую, любимую сестру! Она шла по тропинке, извивавшейся среди удивительно зеленой травы. Шла именно к нему. Рядом ветер качал кусты цветущего олеандра, и все вокруг сияло божественной красотой. Особенно прекрасной казалась Элизабет. Это чудесное видение наполняло что-то такое невозможно приятное, которого просто не существует в известном Майклу мире. Но это еще не вся радость: рядом с Элизабет Майкл видел графа Елецкого! А значит, такое видение можно счесть лишь совершенно безумным. Ведь на самом деле Элиз сидит в тюрьме, под Бирмингемом, а Александр Петрович находится в далекой Москве. Конечно, они никак не могли быть вмесите, хотя видеть их рядом — было одно из самых сильных желаний в душе Майкла Милтона. Пожалуй, оно было столь же сильным, как поскорее встретиться с графиней Елецкой, что теперь стало невозможным.
Но если отогнать все эти видения, которые мучили сознание Майкла, то ему следовало поскорее понять, что случилось с ним на самом деле. Версия, что он умер точно так же, как Синди, его склонный к анализу ум принимал критически. Если он умер, то почему оставался в том же самом теле? Барон еще раз ощупал себя, убедился, что его руки, ноги, тело более чем реальны и остались ровно такими, какими были прежде. Что странно, его живот и грудь стягивали повязки, возможно выполняющие роль бинтов, пахнущие чем-то вполне приятным, однако под этими повязками не было следа от ран. Предположение, будто он находится в какой-то особой клинике и прошло много дней — столько, что раны от пуль затянулись — тоже как-то плохо вязалось со здравым смыслом. С какой бы радости его держали в особой клинике? Если бы он выжил после пулевых ранений, то максимум, на что мог рассчитывать это тюремный лазарет. А тут…
Майкл Милтон повернул голову, убеждаясь, что она лежит на необычно мягкой, удобной подушке. Пожалуй, такой не было даже в детстве в его уютной спальне в доме родителей. Хотя комната была освещена лишь слабым лунным отблеском, даже в нем барон определил, что он находится в такой необычной роскоши, которая может быть лишь в императорском дворце.
