Высоко забрался воздушный змей. Крутится, вертится среди облаков.
– Тоже хочешь полетать? – спрашивает её Василёк.
Дымка молчит. Гулко бьётся коровье сердце, шумно пыхтят ноздри.
– Коровы не умеют, – вздыхает Василёк.
– Му, – коротко отзывается Дымка и принимается жевать траву.
Грустно Васильку за Дымку. Никогда она с облаками не летала. Долго думает фей, а потом крепко обнимает корову и говорит:
– Закрой глаза, представь небо и слушай, как шелестят за спиной твои крылья.
– Му-у-у-у, – мычит Дымка. Не понимает она, о каких крыльях говорит Василёк, но глаза всё равно закрывает.
– Деда, смотри, как мы со змеем умеем! – кричит Серёжка.
– Влево бери! А теперь петлёй вверх. Вот это да!
Стрекочут на лугу кузнечики, щебечут трясогузки, а с реки доносится тихий плеск. Василёк расправляет крылья и отрывается от земли вместе с Дымкой. Вдвоём они поднимаются над лугом. Всё меньше становятся Серёжка с дедом, всё быстрее отдаляется от коровьих копыт трава.
Дымка просит повернуть к берегу. С высоты она разглядывает знакомые лодки рыбаков, шумно тянет носом речной воздух и снова летит к лугу. Над ним собрались облака. Интересно корове, какие они на вкус. Оказывается, что земляничные. Вшух! – это из облачной перинки выныривает воздушный змей.
– Му-у-у, – приветствует его Дымка.
– Доброго дня! – вторит ей Василёк.
– Мастера! – восхищается с земли дед Саша и зовёт всех пить чай с разборником[1].
Утром Василёк выходит из дупла на ветку и видит пчелу. Она сложила крылья, сидит тихонько на листке и не шевелится.
– Притворяется? – думает Василёк.
Раньше бы он тут же спрятался и стал звать маму. К пчёлам подходить опасно. Но сейчас Васильку не страшно. Совсем другое чувство поселилось у него в груди. Василёк возвращается в дом и приносит оттуда прадедушкину шкатулку. Это деревянный сундучок размером с ладонь. Откроешь и заиграет мелодия: «Динь… Донь… Тинь… Тинь… Тонь…»
Василёк зачерпывает из шкатулки горсть звёздного порошка и сыплет его на пушистое тельце пчелы. Переливаются звёздные кристаллы, точно леденцы, когда смотришь сквозь них на солнце.
– В добрый путь, – шепчет заклинание Василёк, и пчела превращается в головку одуванчика.
Ветер разбивает одуванчик на семена-парашютики и уносит их вереницей к горизонту.
– Хочешь обняться? – спрашивает папа. Он прислонился к берёзовому стволу и внимательно смотрит на сына.
– Нет, – мотает головой Василёк. – Я ведь уже почти взрослый…
– Взрослым тоже бывает грустно, – улыбается папа. – Объятия в таком случае – лучшее лекарство.
Но Василёк не идёт к папе. Мысли его целиком поглотила пчела: куда она теперь полетит? Кем станет? Что ждёт её впереди? Не будет ли пчеле тоскливо без друзей по улью, без любимых цветов, без Камы?
– Динь… Донь… Тинь… Тинь… Тонь… – поёт шкатулка.
– Папа, – зовёт Василёк.
– Что, сынок? – папа подходит к Васильку и кладёт руку ему на плечо.
– Однажды меня тоже так посыплют звёздным порошком? – Василёк прижимается к папе боком.
– Однажды мы все отправимся в новое путешествие, – говорит папа. – Позабудем, что с нами было, и начнём заново. Снова радоваться, снова смеяться, снова временами плакать…
– Плакать? – хмурится Василёк.
– Как же без этого? – склоняет голову папа. – Слёзы там, где есть сердце.
– Я бы хотел стать ёлкой, – признаётся Василёк, немного подумав. – Стоял бы посреди леса и любовался облаками. И никогда бы не плакал! Ни из-за пчелы, ни из-за прадедушки Лютика… Ни из-за кого бы не плакал!
Кап… кап… кап… – падают с берёзовой ветки крошечные солёные капли. Василёк обнимает папу и тихонько всхлипывает.
– В такие моменты всем грустно, – папа гладит сына по спине. – И детям, и взрослым, и даже ёлкам. Расставаться тяжело. Поплачь хорошенько, поплачь, но потом обязательно вспомни, что пчела уже стала травинкой и тоже может порадоваться вместе с тобой. Грибному дождю, например.
Вечерами над деревней поднимается золотисто-розовый пар. Простые люди его не видят, но Василёк не человек. Он фей, а потому, едва заметив пар, тут же хватает сумку и летит в гости.
Хозяйки месят в жестяных тазах тесто: жёлтое, белое, коричневое. Тесто пышет, поднимается, просится из таза на мир посмотреть. Но хозяйки зорко следят, чтобы оно никуда не убежало, накрывают тесто вышитыми полотенцами и ставят у печи. Тепло, хорошо там сдобному тесту. Так кухни наполняются особым дрожжевым ароматом. Его Василёк ни с чем не спутает. Аромат сгущается над тазами и тонкой струйкой тянется к окнам. А оттуда через щёлку в форточке просачивается на улицу и поднимается над крышами розово-золотым облаком.
Василёк залетает в гости к бабушке Свете и устраивается на умывальнике. Оттуда лучше всего тазы видно. У бабушки Светы их всегда несколько. Два с тестом для белого хлеба, два – для серого, один – для чёрного.
Юра с Улей тоже здесь. Суетятся, заглядывают под полотенца.
– А ну, не мешать тесту, – грозит им пальцем бабушка Света. – Осядет, замёрзнет… Что мне с ним тогда делать?
