Интереснейшим парнем был этот Алексей. Бывший белогвардеец, кстати. Самый настоящий, да еще какой отчаянный! Придя ко мне, он сразу предупредил: «Сначала я должен рассказать свою историю, а вы уж решайте — брать или не брать меня».
А история его такова: был он выходцем из знатного чеченского рода. Коня, саблю, джигитовку полюбил с детства, а вышел срок — призвали в гвардейский полк ее императорского величества. На конюшне гордого горца оскорбил вахмистр. Взметнулась шашка над головой обидчика, но сзади чья-то сильная рука перехватила ее. Оглянулся Алексей — сам полковник. Поостыв, понял, кто его спаситель, и остался служить при нем ординарцем. После революции, не задумываясь, пошел за своим хозяином в белую армию, стал отчаянным рубакой. Потом вместе бежали в Турцию. Скитались, голодали. Перекочевали во Францию; Алексей стал батрачить у фермера возле города Бордо. На работе сломал руку и очутился на улице без куска хлеба. Французские батраки в знак солидарности объявили забастовку и добились возвращения Алексея на ферму. Тогда-то и прозрел бывший белогвардеец, оценил силу интернационального братства. Другом и наставником изувеченного батрака стал коммунист Пьер Лиго. Вскоре он предложил Алексею вступить в коммунистическую партию Франции. «Я не достоин такой чести», — ответил Алексей.
А мне он сказал, закончив свое признание: «Может быть, я заслужу ее здесь, в борьбе с фашизмом». Я его взял и, как оказалось, не ошибся…
А мой комиссар ходил теперь, опустив голову. И он, и бойцы понимали: операция сорвана. Нам не удастся доставить оружие. Надо уходить обратно к своим. А кто виноват? Кто отпустил пастуха? И вот тогда понял я еще одну очень существенную черту испанского характера: доверчивость, безграничная, порой слепая. Я ничего не сказал комиссару. Но переводчик Мигель мне потом говорил, что испанцы очень ругали его и, возможно бы, потребовали другого комиссара, не окажись бой на горе Орначес событием, которое все восприняли как победу. Весть о бое опередила нас. Около ста убитых фашистов в устах многоязыкой молвы превратились по меньшей мере в триста. Нас встречали, как героев. И что больше всего радовало и победителей и встречающих — мы не потеряли ни одного человека.
Но для Хуана и его товарищей-испанцев этот бой был хорошим уроком. Они как бы держали экзамен. После многие из них, когда я готовил с Алексеем очередные группы для засылки во вражеский тыл, уже сами, самостоятельно ходили к Франко «в гости». А я водил новичков, прошедших курс обучения. Минировали шоссе и взрывали мосты на железных дорогах. Около двухсот фашистов подорвались на наших минах, которые с большим мастерством делал испанский рабочий-металлист, фамилии которого я, к большому сожалению, не помню.
Примерно через месяц мне дали новое задание, суть которого заключалась в следующем: на юго-востоке от Кастуэро фронт проходил в районе деревни Алия. Командование этим участком было в руках социалистов (на северо-востоке от Кастуэро, где мы действовали, командование было коммунистическим). Тамошние социалисты, как объяснял мне Ксанти, не стремились к активным действиям. Держали фронт по принципу: нас не трогай, и мы не тронем. Фашистам это было на руку: они держали в этом районе небольшие силы. И наша задача — нарушить эту «мирную идиллию», личным примером показать, как надо бить фашистов.
В наше распоряжение дали восьмиместную легковую машину и грузовик. Выехали в ночь. Дорога шла горами. И вдруг разразился ливень. Но испанскому шоферу все нипочем. Горная дорога и днем, при хорошей погоде, требует большой осмотрительности. А ночью, да еще в ливень, и подавно. Но шофер гнал как на пожар. В результате на одном из крутых поворотов машину сильно занесло, и задний мост оказался над пропастью. На наше счастье багажником лимузин уперся в большой камень. Это и спасло. Отделались синяками и шишками. Простояли до утра, а утром грузовиком вытащили машину на дорогу и поехали дальше.
Но ночное происшествие никак не отразилось на скорости. Неисправимый народ испанские шоферы!
К полудню приехали в Алию. Командование социалистов приняло нас более чем прохладно. Но наши обстрелянные испанцы повели хитрую политику. И уже вскоре весь гарнизон Алии, как, лукаво улыбаясь, поведал мне Мигель, только и говорил о том, что приехал Гранде советико коммунисте Пабло, который разбил фашистов на горе Орначес. И что им, бившим фашистов вместе с Пабло, стыдно за своих товарищей, с чистой совестью поедающих фашистский хлеб и считающих себя республиканцами (хлеб действительно привозили в Алию из пекарни, находящейся на территории, контролируемой фашистами). Самое тяжкое оскорбление для испанца — обвинить его в трусости. Каждый испанец считает себя прежде всего настоящим мужчиной. А разве может быть настоящий мужчина трусом?! Шум поднялся великий. Рядовые требовали от командиров активных действий. И мы предложили социалистам провести первую операцию.
