Двое оставшихся в доме испытывали сомнения лишь в том, стоит ли отнести личные вещи и другое имущество в райотдел НКВД или же, опечатав, оставить в доме Коржа. Мудро решили их все же опечатать и более не трогать. Ведь шифровок «коварных империалистических разведок» они так и не нашли…
Тем не менее один из них, некто Обезгауз, все еще продолжал с любопытством ощупывать да рассматривать через очки извлеченный из чемодана и невиданный им дотоле, подаренный маленькому Лене отцом испанский матросский костюмчик. Вот тут-то и проявились у сына Василия Коржа боевая натура и врожденное чувство справедливости. С криком: «Не трожь чужое, гад! Положи, где взял! Это подарок моего отца и не тебе его лапать!» — малыш ловко запустил в лоб Обезгауза толстенный том энциклопедии, разбив попутно лампу.
Комната мигом погрузилась в отнюдь не романтический полумрак, и незваные гости, смущенно извиняясь, поспешили ретироваться из ставшего столь малогостеприимным дома. При этом «пострадавший» Обезгауз, озадаченно потирая расшибленный лоб, изрек напоследок: «Коржовская порода! Весь в батьку!»
Жена Василия Коржа, Феодосия, в тот же вечер от горя слегла и потом долгие дни приходила в себя. Дети остались, по сути, предоставленными сами себе. Впрочем, они тогда еще не понимали всей серьезности происшедшего. «Ничего. Папка скоро вернется», — думалось им…
Во дворе без конца крутился диск испанского патефона, звучала пластинка с популярной тогда «Риоритой», другие мелодии, и под их веселые мотивы беззаботно танцевали дети из соседних дворов. Поигрывали и в карты. Одновременно продолжалась учеба в школе. И если бы не сердобольные соседи, кто чем мог помогавшие семье Коржа, трудно было представить, чем бы все случившееся могло обернуться дальше…
НА КРУТОМ ЖИЗНЕННОМ ИЗЛОМЕ…
Дни летели быстро. Надо было что-то делать, чтобы выручать из беды мужа, отца троих детей своих, Василия Коржа. Немного окрепнув, Феодосия Алексеевна запоздало припомнила, что сразу по приезде в Слуцк он, как бы что-то предчувствуя, дал ей маленький листок бумаги с московским телефоном, коротко бросив: «Если случится что, звони «Первому» (оперативный псевдоним Орловского. — Н.С.) и скажи: «Корж не ночевал дома».
Вот теперь у нее наконец-то созрело решение: «Надо ехать на почту, больше сейчас некуда. Звонить, звонить в Москву, пока не поздно». «А вдруг не дадут, не соединят? Как тогда?», — неотступно стучала в голове тревожная мысль. «А, будь что будет. Все одно надо ехать! Вот только кого из детей с собой взять? Чтобы понятно было, как детям тяжко?»
Выбор матери пал на бойкую и языкастую малышку Зину. Вечером они тихонько вышли на улицу, наняли извозчика и подъехали к почте. Заглянули в окошко, увидели, что дежурит там симпатичная молоденькая телефонистка, постучали и вошли.
— У вас что-то срочное? — взглянув на обеих, устало спросила она.
— Детонька, надо позвонить вот по этому номеру одному человеку, — волнуясь, произнесла Феодосия Алексеевна, протянув ей клочок бумаги, оставленный мужем. Та, взглянув на него, изменилась в лице:
— Я не могу вас соединить. Это такой номер, ну… короче, у меня могут быть неприятности…
— Детонька, дороженькая моя, тут судьба хорошего человека решается, его детей. Все от тебя зависит. Вот, возьми, Бога ради, — Феодосия Алексеевна со слезами протянула девушке золотые сережки, подаренные мужем.
Морально-этические проблемы телефонистку, видимо, особо не стесняли, и «обмен» тут же состоялся. Феодосия Алексеевна произнесла по телефону ключевую фразу, ставшую катализатором дальнейших событий…
На защиту друга-партизана горой встали обучавшиеся тогда в Москве К.П. Орловский, другие соратники и отвели беду. Вот после этого и родился рапорт об увольнении из органов. Можно лишь только чисто умозрительно представить себе, какой болью в душе Василия Коржа все это отозвалось!
Действительно, разобрались тогда на самом верху, реабилитировали Василия Коржа вчистую, вернули боевые ордена, а затем (с «чужих» и недобрых глаз подальше) назначили уже пенсионера НКВД с двадцатилетней выслугой директором крупного зерносовхоза «Кропоткинский», что в Краснодарском крае. Не в его характере было копить и таить обиды, строчить «кляузы». Ведь самому себе и делу он никогда не изменял.
…В тот день слуцкие ребятишки как всегда беззаботно танцевали возле дома Коржа под звуки испанского патефона, и лишь Леня, первым увидев входящего в их дворик отца, радостно выкрикнул:
— Ура! Наш папка вернулся! — и кинулся его обнимать.
Выглядел Корж усталым и похудевшим, через плечо у него были перекинуты возвращенное ему испанское ружье и котомка, как оказалось, с сухарями — «ржаными тюремными калачами».
После того как утихли первые восторги, посмотрел он ласково на своих маленьких Коржей, усмехнулся, потрепал каждого по головке и осевшим голосом произнес:
