К утру 20 февраля группа заняла деревни 1-й Ворогощь, 2-й Ворогощь и Деменку Любанского района. Но, прежде чем въехать в деревни основным силам, группы конных разведчиков окружали их, чтобы ни один человек не мог выбраться из деревни, завидя приближающихся партизан. Во время стоянки партизанские посты задерживали всех, кто приезжал в эти деревни, и оставляли их до тех пор, пока мы там стояли. Простая мера предосторожности исключала возможность получения противником информации о нашем продвижении.
21 февраля на рассвете с ходу была разгромлена Кузьмицкая волость и разогнан фашистский гарнизон в Кузьмичах. Я не оговорился: не разбит в бою, а именно разогнан. Немцы и их прислужники бежали, как крысы, бросая оружие. Поймали только бургомистра-карателя. Он был повешен по единодушному требованию самих же жителей деревни Кузьмичи.
Кузьмичи мы оставили лишь с наступлением темноты и забрали в отряд своих связных братьев Николая и Михаила Лучановичей. Но уход их в отряд обставили так, чтобы немцы не расстреляли семьи братьев. Увели их под видом арестованных и пустили слух, что они немецкие шпионы.
22 февраля наши отряды заняли деревни Обидемля и Сухая Миля Старобинского района. Здесь «комаровцев» хорошо знали еще по осени 1941 года. Встретили нас как родных. Больше тысячи партизан с трудом разместились в этих двух сравнительно небольших деревнях. Но, как говорится, в тесноте — не в обиде. Послав разведку во всех направлениях, мы простояли здесь три дня. Немцам же о нашем месте расположения не было известно. Об этом говорит такой факт. На третий день стоянки в деревню Обидемля заехал неизвестный. Одет он был в латаный-перелатаный кожух. И лошадь, и сбруя, и сани оставляли желать много лучшего. Его было присоединили к другим задержанным крестьянам, проезжавшим через деревню. Но одна из колхозниц прибежала в штаб нашей боевой группы и сказала, что задержанный этот — Чекинец. Бывший кулак. Живет в Сковшине и служит немцам. Фамилия Чекинец была нам известна от связных. По их данным, он вел разведку для фашистов. Доставленный в штаб, на вопрос, как его фамилия, он назвал вымышленную. Но припертый к стенке показаниями колхозницы, которая привела еще нескольких жителей, знавших его, признался, что он действительно Чекинец. На допросе выяснилось, что он был направлен немцами с целью разведки местоположения партизан. Присутствовавшая при допросе жена командира отряда Н.Н. Розова после признания предателя выбежала из дома, где размещался штаб, и вскоре привела с собой целую толпу крестьянок. Все они в один голос потребовали у меня выдать им мерзавца на расправу. Честно говоря, я растерялся. Такой прецедент в моей партизанской практике был впервые. Выручил меня Никита Иванович Бондаровец.
— Берите его, бабоньки, и делайте с ним, что хотите, — просто сказал он гневно гудящей толпе женщин.
И они своими руками уничтожили предателя. Впоследствии я часто вспоминал этот факт, говоривший о том, как велика была народная ненависть к предателям. В дальнейшем мы уже проводили расследования и документальное оформление подобных фактов предательства, а свой вердикт официально выносил и оглашал партизанский суд. Хотя, конечно, гнев народный опережал иногда наши решения…
Из Обидемли и Сухой Мили мы двинулись к деревне Махновичи. В трех километрах от нее, в Долгом, размещался крупный немецкий гарнизон. Для его разгрома из каждого отряда было выделено по боевой группе. При штурме долговского гарнизона партизаны убили одиннадцать фашистов. Остальные бежали. Двадцать пять винтовок, около десяти тысяч патронов захватили партизаны. А через день была разгромлена волостная управа в селе Копаткевичи, расположенном в 15 километрах от Долгого.
Боевые действия партизан были самой убедительной пропагандой для народа. 8 марта мы заняли деревню Величковичи, растянувшуюся на 5 километров вдоль берега реки Морочанка. Несколько выродков из этой деревни служили в старобинской полиции. В деревне они появлялись редко. Федор Ширин, командир одной из наших боевых групп, с несколькими бойцами зашел в дом главного полицая. Семьи даже активных полицейских мы не трогали. Партизаны не мстили женщинам и детям за то, что их мужья и отцы пошли на службу к врагу. Просто любопытно было Ширину взглянуть на семью такого мерзавца и садиста, каким был этот предатель. О нем ходили самые страшные слухи. Говорили, например, что он не может сесть за стол без того, чтобы перед этим не убить или не изуродовать человека. Со всеми, на кого падало хоть малейшее подозрение даже в сочувствии к советской власти, он расправлялся жестоко. И каково же было удивление Ширина, когда на пороге дома его встретила худая, изможденная, преждевременно постаревшая женщина.
На вопрос Ширина, где ее муж, она ответила с горечью:
— Вы же знаете. Да и какой он мне муж? — кивнула на четырех оборванных, худеньких малышей: — Не отец он им, а злыдень. Все с полюбовницами кутит. Уж не помним, когда и видели его.
— Действительно, злыдень, — рассказывал мне потом Ширин об этом посещении.
