Все стало «проводиться» только на польском языке. Сразу же нашлись беспринципные приспособленцы, которые начали шипеть, пшекать, ничего толком не понимая в этом языке. Войт приезжал в деревню с жандармами и вводил польские порядки нагайкой и штрафами. Это делалось быстро. Рабочий, труженик-крестьянин сразу почувствовали гнет, бесправие, издевательства. С каждым днем и месяцем этот гнет и бесправие все усиливались. Появились сыщики, шпионы, доносчики, и народ наш начал друг друга попросту бояться. Затем уже пошло поголовное и безжалостное «ополячивание».
В глубокую осень, почти в декабре 1921 года, мой 1899 год рождения забрали в польскую армию. Меня направили в тяжелую артиллерию, в город Познань, 7-й артполк, 3-ю батарею. В полку почти все рядовые были из белорусов и украинцев. Весь младший командный состав — подофицеры и офицеры — только поляки. Их было почему-то очень много. Были еще какие-то офицеры, завидовые, и выходило так, что на каждое маленькое подразделение имелось чуть ли не по три человека, которые везде и во всем командовали и буквально во все вмешивались.
Вот там я увидел и испытал на себе явное издевательство над людьми непольской национальности. В основном над белорусами и украинцами. И вообще, ничего похожего на обучение солдат видно не было. Были сплошные насмешки и издевательства на каждом шагу (с кличками «кацап-большевик» и т.д.).
Почти все польские «командиры», кто как может, выдумывали всевозможные муштровки, абсолютно не относящиеся к несению военной службы. Например, когда солдаты находились в казарме, были такие излюбленные методы издевательств польских офицеров и подофицеров над белорусами: в любое время суток заходит, скажем, офицер или подофицер в палату, дежурный по взводу или отделению командует: «Смирно!» — и отдает рапорт, то есть докладывает, какой работой занимается взвод или отделение. После команды «Вольно» офицер задает всему взводу и отделению задачу: «Цо в ревире пахне?» Как правило, каждый человек, имеющий обоняние, знает, что в любой аптеке, в любой больнице есть всегда запах всевозможных лекарств. И все люди отвечают: «Лекарством». Он этим явно не удовлетворен и командует становиться раком, бегать по-собачьи по комнате, под столами, под кроватями. И каждый должен нюхать носом, обнюхивать все углы, все закоулки. А еще загонит в умывальник. И все бегут по-собачьи, на четвереньках, нюхают. А он смеется. Такая процедура тянется 5—10 минут. Столько, сколько вздумается этому польскому пану — «рыцарю».
Второй вид муштры — «карна», как они ее называли. Ее делают на плацу, в поле или в помещении, заставляют человека прыгать на обеих ногах, присев на корточки, наподобие жабы. Это такой тяжелый прием, что даже самый сильный, самый выносливый человек более двух, трех минут не выдерживает и валится на землю. Офицер или подофицер тогда подходит, ударом ноги поднимает. А такие приемы, как «подними», «встань», «на дупе сядь» и так далее, встречались на каждом шагу.
Или такой номер: заходит дежурный офицер в палату после отбоя. Солдаты уже должны спать. Он включает свет, тянет носом воздух и кричит: «О, холера, смердно! Подъем!» Открывает окна, ставит на окнах без кальсон, в одних нательных рубахах, людей зимой, задницами наружу. Так вот и проветривает палаты. Посмеялся, поиздевался над людьми и пошел дальше.
Утром при подъеме подходит к палате, открывает дверь и кричит: «Побудка! Побудка! Вставать!» Если все как один хорошо встанут, то может номер и пройти. А если хотя бы у одного получилась какая-нибудь заминка, то командует: «Всем по коридору к умывальнику бегом!» И пока добежишь, он несколько раз скомандует: «На дупе сядь!» А ведь все без кальсон и в коридоре. И в умывальнике пол цементный. Когда человек не выдерживал и падал, то это было буквально «наслаждение» для таких вот «обучающих».
Я стал, помню, совершенно не похож на того смирного полесского парня, который ни во что не вмешивался и жил по-дедовски. Мне стало стыдно перед самим собой. Вспоминался мне на каждом шагу разговор с комиссаром Креслером, Титовым и другими. Я вдруг увидел в наших нынешних «учителях» самых настоящих врагов. Среди солдат, с которыми почти каждую неделю сходились в костеле, чувствовалась задушевная дружба. Видно было, что одно горе объединяло всех нас. Я решил терпеть до марта, пока станет немного теплей, а там уходить.
Разные мысли приходили в голову. Первое. Ругал я себя за то, что рано женился, что остался на издевательства под Польшей. Надо было уходить с 3-м милиционерским отрядом и служить, и работать со своими людьми. Второе. И это казалось самым правильным. Это же так долго не может продолжаться. Ведь это не один человек и не два, и не только над нами, солдатами, издеваются. Такое же обращение везде, со всем народом — с белорусами и украинцами. А ведь это миллионы. Надо прогонять их из Белоруссии и Украины. Пускай делают и вводят у себя в Польше такие порядки.
