«Вот тебе и утруска», о которой как-то говорил комиссар. Меня издевательство над народом настолько взвинтило, что я готов был пойти на смерть, если понадобится. Только чтобы ликвидировать эту несправедливость. Часто приходили и такие мысли: а что, если организовать восстание солдат? Ведь они же против угнетения! Надо захватить оружие, склад боеприпасов и т. д. И тут же набегала другая мысль: «Нет. Это — детское решение. Если бы мы были в Белоруссии — там леса, свой народ, рядом Советская Россия. А тут на месте засыплешься, и посадят в тюрьму. И будут издеваться столько, сколько им захочется». Я начал постепенно охлаждать свои мысли, чтобы дотянуть до весны. Но первая мысль не менялась. Чтобы меньше придирались, решил взять себя в руки. Ведь я был сильным, исправным «служакой». Бывало, в манеже на конной езде любую лошадь удерживал. А все упражнения мне давались легко, и делал я их на отлично. Но как посмотрю, что на мне польский мундир, что польские офицеры-помещики из меня хотят выковать врага советской власти, врага русского народа, так и думаю: «Нет, панове, из меня вы этого не сделаете. А ваши издевательства, ваша ненависть к белорусам и украинцам видна каждому здравомыслящему человеку».
Время шло. И бесконечные придирки с издевательствами со стороны офицерского состава к солдатам продолжались. Однажды, будучи дежурным по отделению, я заметал щеткой лестницу, идущую с одного этажа на другой. Поднимаясь вверх по лестнице, бомбардир не нашего отделения без всякой причины придрался ко мне и ударил меня рукой по лицу. Тут я уже не выдержал и дал ему сдачи. Меня за это посадили на трое суток. Потом вызывал к себе на беседу наш хорунжий, который всех нас обучал конной езде. Разговор он вел спокойный, но очень тонкий. Все прощупывал меня в политических делах. Я это тоже заметил и разговаривал с ним дипломатично и осторожно. А из разговоров, которые он со мной проводил, я понял, что попал к ним на особый учет и что «мух ловить» теперь никак нельзя.
На дворе уже была весна, март месяц. Хотелось взять с собой хотя бы несколько человек из нашей местности. Согласились двое. На них и пришлось остановиться. А так как я торопился, то мы втроем в условленное место по одному вышли из казармы. До вечера мы оторвались от города Познань, взяв направление на восток, вдоль железной дороги. Ночью мы продолжали двигаться в том же направлении. На третьи или четвертые сутки продвижения нас попытались задержать при посадке в поезд жандармы. Мы разбежались кто куда, больше не сошлись. Пришлось пробираться самому. Приходилось маскироваться, приспосабливаться к любой обстановке. Но ориентиром была железнодорожная линия на восток, через города: Калиш, Лодзь, Варшаву, Брест, Пинск.
Через несколько суток я зарос бородой и стал смотреться гораздо старше своих лет. Пилотку отбросил, польского «орла» я уже давно вывернул. На шинели и мундире срезал погоны и перестал быть похожим на солдата. При подходе к городу Лодзь я зашел в небольшой кустарник около дороги и устроился подремать на солнышке. Через некоторое время меня разбудила женщина: «Извините. Вы можете так простыть. Земля еще холодная», — сказала она. Как я потом узнал, это была рабочая с мануфактурной фабрики города Лодзь, которая в выходной день пришла в кустарник за дровишками. После некоторых вопросов с ее стороны я ей сказал, что пробираюсь в Россию на родину из немецкого плена. Поверила она мне или нет, этого я не знаю. Но отнеслась она ко мне как самый добрый, задушевный человек, в полном смысле этого слова. Довела домой, накормила, напоила кофе и завернула в бумагу порядочную порцию хлеба, намазанную шмальцем. И сейчас я благодарен ей и ее потомству за ее человеческое отношение ко мне.
В тот же вечер с вокзала Лодзь мне удалось без билета перед самым отходом варшавского поезда сесть в общий вагон. Народу собралось много, и мне это было кстати. В вагоне я, конечно, приспособился к обстановке и вел себя так, чтобы нигде и никому не мешать. И не показываться на глаза кондуктору. К утру добрался до Варшавы. К западу от Варшавы есть городишко Новоминск. Вот оттуда, опять вечером, изучив уже до некоторой степени поведение кондукторов, опять сел в поезд, следовавший на Брест. А оттуда добрался до Пинска. Из Пинска по деревням, не отдаляясь далеко от железной дороги, которая была у меня всегда с южной стороны как ориентир, на шестые сутки прибыл в родные места. Конечно, я знал, что поляки меня дома будут караулить, поэтому спешить было некуда. Пришлось связываться с посторонними, не дойдя до нашей деревни километров 25. По дороге я зашел в деревню Красная Воля. Там жила знакомая, вышедшая замуж туда из нашей деревни, почти подруга детства — Пелагея. Через нее мне стало известно, что делается в наших деревнях. От нее я узнал, что этой же весной, буквально несколько дней тому назад «добродеровских панов» кто-то поколотил.
— Как так поколотил, — говорю. — Кто поколотил?
— А никто не знает. Говорят, какие-то партизаны.
— Партизаны, говоришь?
