За синими холмами, еще невидимое здесь, в лощине, вставало солнце. Сверкающие золотом лучи его уже зажгли редкие облака, осветили высокое голубое небо. Этот рассвет, радостный и светлый, обещал хороший день, впрочем, хороший – отнюдь не для всех.
– Они уехали, мой эмир, – подбежав к сидевшему у костра человеку в белом плаще – смуглому и худому – доложил небольшой, лет тринадцати, мальчишка в коротком синем чекмене и порванной, надетой сверху, кольчуге. – Я сам проследил… убил бы, но вы не велели.
Смуглое лицо эмира, худое и желчное, вдруг озарилось улыбкою, словно его зацепил краешек рассветного солнца:
– Спасибо, мой верный Азат. Будь уверен. Я отблагодарю тебя – хорошие времена вернутся. Так ты говоришь – Булат-хан мертв.
– Я метнул в него кинжал и вроде попал… Но врать не буду – не видел, сразу же побежал у реке.
Азат упал на колени и заплакал:
– О, господин мой, я ведь не ради… не ради богатства или чего-нибудь еще… Булат-хан, воля Аллаха, быть может, повержен. Однако мой враг, мой самый главный враг, убийца отца – ныне предводитель врагов и верный союзник подлого эмира Едигея! Когда-то давно я поклялся перед самим Аллахом отомстить за горе и смерть моих близких. Поклялся! И до сих пор этого не сделал.
– Ничего, мой верный Азат, – задумчиво глядя куда-то вдаль, прошептал эмир. – Ты еще успеешь выполнить все свои обеты, не будь я султан Джела-ад-Дин! На все воля Аллаха! Иншалла!
– Иншалла! – не вставая с колен, шепотом повторил мальчик, молитвенно сложив руки. – Иншалла.
– Ты вернешься в Сарай, – поглядывая на своих верных нукеров, тихо промолвил эмир. – Не в старый Сарай, а в Новый, Сарай-Берке, Сарай-ал-Джедид… и будешь следить за Булатом… или, скорее – за новым ханом и Едигеем! Ты юн, и вряд ли кто заподозрит тебя. И при дворе – примут, ведь ты же сын погибшего сотника! Серьезных поручений пока не дадут, но и в беде не бросят – устроят во дворец, в младшую дружину, а уж там смотри, не зевай.
– Я сделаю все, мой эмир!
– Сведения будешь передавать через сурожских купцов. О том уговоришься с моим беклярибеком. Всё!
Джелал-ад-Дин поднялся, худой и несколько нескладный, подошел к своим воинам, что-то негромко приказав. Нукеры тотчас же повскакали на коней, подвели белого жеребца к эмиру.
– Мы едем в Карым, – улыбнулся в редкие усы царевич. – Там ждет нас отряд генуэзской пехоты… мои уцелевшие тумены тоже прискачут туда. Вперед! Нельзя терять времени.
Тайными тропами, по урочищам, вдоль разлившихся рек, остатки войска Джелал-ад-Дина во главе со своим грозным эмиром поскакали вдоль Сурожского моря и дальше, к перешейку, в Карым – город многочисленных минаретов и глинобитных стен, город русских, польских и литовских рабов, город людского горя.
Эта невольница нравилась ему, определенно, куда больше других – юная, большеглазая, со смугло-золотистою кожей и длинными темно-рыжими волосами. Да, тощевата, вот если б этот чертов работорговец ее хотя бы чуть-чуть подкормил. А грудь? Что она ее скрывает-то?
Синьор Аретузи повелительно махнул капитанским жезлом:
– Пусть снимет платье!
– Как вам угодно, сиятельный господин!
Изогнувшись в угодливом поклоне, торговец живым товаром – старый горбоносый грек – обернулся и щелкнул пальцами. Молодые надсмотрщики, вмиг стащив с девчонки платье, подтолкнули ее к самому краю невысокого помоста, предназначенного для показа рабов. Со слезами в больших синих глазах девушка дернулась было прочь, попыталась прикрыться – надсмотрщики со смехом схватили ее за руки, и генуэзец довольно кивнул – грудь этой рабыни оказалась достаточно большой и упругой, лучшего здесь все равно не найдешь – не Кафа, не Солдайя, даже не Тана!
– Я беру ее, – подойдя, синьор Аретузи все же не поленился пощупать грудь и столь же внимательно осмотрел девчонке зубы – будто лошадь покупал, не наложницу.
– Берите, берите, уважаемый господин, – обрадованно осклабился грек. – Она очень красива, видите? Триста дирхемов, думаю, цена подходящая!
– А я вот так не думаю! – резко перебил покупатель. – Пять дукатов – и не монетой больше!
– Господ-и-ин! Ну, посмотри ж, какая краса.
