Отводят в карантин. Здесь карантин — маленькая камера на два человека. Нижняя полка занята. Возле нар стоят очень маленького размера туфельки красного цвета. Я поневоле улыбаюсь, уже привыкла, что в таких местах вся одежда должна быть темного цвета.
Я с трудом забираюсь на вторую полку и засыпаю.
Просыпаюсь от того, что в окошко железной двери подают завтрак, и снова засыпаю. Просыпаюсь через несколько часов, слезаю со второго яруса. На первом этаже нар сидит маленькая смуглолицая женщина в красных туфельках. На железном столике стоит чудесный, по сравнению с московским, завтрак — белый хлеб, масло и яйцо. И чай в неизменной алюминиевой кружке.
Я еще не знаю, как зовут мою соседку, и не могу спросить, потому что она сразу начинает быстро и много говорить. Она прибыла вчера днем, лицо заплаканное, одежда явно не тюремная. Из ее быстрой речи выясняется, что вчера они с мужем ехали на свадьбу, и ее сняли с поезда. Теперь понятно, почему такая одежда.
Я три с половиной года не была в Казахстане, последние полгода не смотрела казахстанские новости. Поэтому я в принципе не могу знать, что передо мной — последний громкий скандал.
Надо умыться. Выясняется, что в тюрьме нет горячей воды.
— Как нет горячей воды? — удивляюсь я, разговаривая с дежурным по карантину. — Как это возможно? К вам попадают разные люди с разными болезнями. Вы должны их отмывать горячей водой!
— Здесь никогда не было горячей воды, — удивляется моему удивлению работник тюрьмы.
Я начинаю понимать, что для них это нормально — отсутствие горячей воды. Баня раз в неделю. Даже адвокаты подстраивают свои визиты, чтобы не мешать банному процессу. «Баня — это святое», — слышала я потом не раз. Так же, как и «Сон для осужденного — это святое». Последняя поговорка появилась по той причине, что в тюрьме и на зоне могут поднять и отправить куда-нибудь в любое время суток.
Нас отводят в душ. Оказалось, что один раз в неделю горячая вода где-то все-таки есть. Я делюсь моющими средствами с соседкой. У нее с собой ничего нет — арест был неожиданный. Мы моемся тщательно — неизвестно, когда будет следующий раз.
Дежурный по коридору спрашивает, хотим ли мы на прогулку. Обычно это происходит так: он идет вдоль длинного тюремного коридора, стучит палкой по каждой железной двери и кричит «Прогулка!»
Это не приказ, а вопрос. Заключенные, которые хотят идти, отвечают: «Мы идем!»
В нашей камере всегда отвечаю я. Конечно! Я всегда хочу на прогулку. Прогулка для меня святое. У моей соседки Культай нет настроения, но одна она оставаться не хочет. Она очень боится, что ее убьют, и потом просит меня быстрее возвращаться, если меня куда-то выводят. Мы выходим.
Какая чудесная прогулочная площадка: небо открытое, без решетки, одна стена — сетка, а не бетон. Начало сентября, солнце светит, пахнет степью и травой. Это родная земля, на окраине Астаны чистый степной воздух. Я бегаю по кругу и не могу надышаться. Культай о чем-то беседует с постовым.
Культай оказалась судьей. Задержали ее по статье «Неправомерное судебное решение». Посадка судьи для Казахстана — дело необычное. До нее, кажется, была только показательная посадка нескольких судей Верховного суда. Но ее случай нестандартный еще и по другой причине. Обычно сотрудников правоохранительных и судебных органов задерживают при получении взятки. Культай же задержали после того, как на апелляционном судебном заседании она заменила реальный срок на условный одному из крупных казахстанских бизнесменов, посчитав наказание неоправданно серьезным, а он первым делом сразу же выехал из страны. Дело этого бизнесмена было классической постсоветской разборкой — его бизнес пытались рейдерски захватить, он же предпринял упреждающие меры, но сила оказалась на стороне других. Бизнесмен, выйдя из зала суда, сразу исчез, а ее обвинили в нанесении урона имиджу судебной системы.
О ней все знают, телевидение, радио, газеты раструбили новость о ее задержании, но она все равно каждому встречному начинает рассказывать свою историю. Такое поведение встречается в тюрьмах и на зонах довольно часто. Люди пытаются рассказать свою историю практически каждому. Видимо, так им легче самим.
Меня увозят на допрос. Та же адвокат, она обнимает меня — мы много прошли вместе, теперь это практически родной человек. Тот же следователь, он повзрослел. Те же вопросы, те же ответы.
Привозят назад в тюрьму. Судью вместе с моими вещами уже перевели в основной корпус. В камере мы опять вдвоем. Культай спрашивает, не против ли я, если она снова будет на первом этаже. Конечно, я не против. Мне все равно. Я хочу быстрее дойти до суда, и по-прежнему надеюсь, что меня оправдают.
