Я надеялась, что меня не экстрадируют, потому что я не совершала преступления. Как оказалось, это не играет роли. Есть соглашение об обмене задержанными, и тебя отправят в любом случае.
Мы написали апелляцию, кассацию. Меня два раза вывезли в суд. В Верховный мы решили не писать: поняли, что это пустая трата времени. Адвокат обещал предупредить меня о дате этапа. Но этап случился неожиданно — 4 сентября 2013 года. В московской тюрьме я пробыла полгода.
— Мешимбаева! — в окошко двери просовывается голова дежурной по этажу.
Я подхожу к окошку.
— У вас этап. Полчаса на сборы. Будьте готовы.
В камере начинается переполох. Все бегают, стараются помочь собраться, кто-то пишет адрес, кто-то пытается положить что-то из еды. Мы не знаем, отправят меня поездом через пол-России — это может занять 2–3 месяца — или самолетом. Тетя Алена ворчит, что надо было собраться заранее, у самой уже текут слезы. За полгода люди привыкают друг к другу.
Дверь с грохотом открывается.
— На выход.
Я стою посреди комнаты.
— Желаю всем скорого освобождения.
Я не люблю обниматься.
— Зато любим мы, — Тоня обхватывает меня и целует.
Следующая — тетя Алена, другие. Дежурная торопит. Двое помогают вынести сумки. Старшая по кухне Наташа обнимает в коридоре:
— Прости меня, если что.
Я обнимаю ее:
— И тебе скорейшего освобождения.
Дежурная улыбается. Вообще служители тюрьмы любят, когда сокамерники живут дружно, не дерутся и не ломятся в железные двери. Потому что бывает по-разному.
Спускаюсь на первый этаж. Полный досмотр. Все-таки отправляют за границу.
Большой автозак. Шофер и двое мужчин, конвоиры. Везут меня одну.
Конвоиры переговариваются между собой:
— Вчера тоже был спецэтап. Террориста этапировали.
— Куда мы едем? — спрашиваю я.
— В аэропорт.
Я вздыхаю с облегчением.
— Президентский самолет, — шутит один из конвоиров.
Подъезжаем к аэропорту Домодедово. В машину поднимается мужчина в гражданской одежде, казах. Смешанные чувства. С одной стороны, этот человек родной, потому что с Родины. С другой стороны — это конвой с наручниками.
— Мешимбаева Анар Ертулевна?
— Да.
Голос немного взволнованный:
— Готовы лететь на Родину?
— Вынуждена, — спокойно отвечаю я.
— Все в порядке? — спрашивает российский конвой.
— Да, — отвечает казахстанский.
Выносят мои сумки. Я спускаюсь по железным узким ступенькам. Ночь. Аэропорт сверкает электрическими огнями и стеклом.
— Двое сзади, двое спереди, — отдает распоряжение конвой.
Моя рука пристегнута наручниками к руке одного из конвоиров. Мы быстро продвигаемся по улице, заходим внутрь аэропорта. Видимо, маршрут специально выбран так, чтобы встретить минимум людей. Люди есть, но вдалеке.
После полугода тюрьмы, яркий аэропорт кажется мне дворцом. Подходим к паспортному контролю. Российский конвой отдает честь и уходит. Это какой-то особый пост паспортного контроля, потому что вокруг никого нет. Мы вдвоем подходим к стойке. Пограничница за стойкой говорит:
— По одному.
— Мы вместе, — говорю я.
Она не понимает. Конвой приподнимает руку с наручниками. Вопросов больше нет. Нас быстро отпускают. Конвой отстегивает наручники. Мы садимся возле нашего выхода на посадку.
Я отпрашиваюсь в туалет. Мне разрешают. Туалет рядом.
Возвращаюсь.
— Хотите пить?
— Да.
Мне покупают маленькую бутылку воды.
— Спасибо.
Сидим. Ощущение необычное. Я много летала в своей жизни. Но после трех лет нахождения в международном розыске и шести месяцев в тюрьме аэропорт ощущается, как другая жизнь.
Неожиданно объявляют в громкоговоритель: «Пассажирка Мешимбаева, пройдите на посадку». Повторяют два раза. Конвой быстро ведет меня к выходу в самолет. В самолет мы заходим первыми, в первый ряд. Я сажусь возле окна. Конвой сокрушается:
— Должны были без шума, получилось, наоборот.
Но, видимо, никто из пассажиров рейса на Астану не обратил внимания на «особенного» пассажира. Или сделали вид, что не услышали и не увидели. Это из серии: «Меньше знаешь, крепче спишь…».
Питание на борту самолета стандартное — салат, рис с курицей в контейнере, чай, кекс. Но после полугода тюремного питания, я съедаю все это с удовольствием.
Прилетели в пять утра. Все пассажиры вышли. Мы последние.
Конвой пристегивает наручники, такой порядок. Мы еще не сделали шаг из самолета, и что я вижу — молодой мужчина с очень серьезным видом с большой камерой!
Конвой говорит шепотом:
— Было указание никому не сообщать. Это не наши.
Не знаю, кто сообщил, но чувство было очень неприятное. Репортер мелкими перебежками двигался впереди нас и залез после меня в автозак, где я сидела уже за решетчатой дверью. В этот момент, когда он снимал меня в автозаке, мне так и хотелось помахать в камеру. Не оттого, что мне было весело, а чтобы расстроить его. У него было напряжено-скорбное выражение лица. Видимо, он и от меня ожидал таких же эмоций. Но я уже устала от потрясений, мне было не до оператора с его камерой. Мне только хотелось, чтобы он побыстрее убрался из автозака, и мы поехали. Хотя куда мы поедем, я не знала.
Раннее утро. Полный досмотр.
— Меня уже досмотрели в Москве.
— Мы обязаны.
